Подарок от меня эти двое офицеров-Рубежников точно заслужили хотя бы уже потому, что активно поучаствовали в моей судьбе в Войске, когда я только сюда попал. А ведь могли и не утруждаться. Да, и лейтенант, и майор сделали что-то для меня, что называется, не без задней мысли. Но ведь и я нёс аккуратно запечатанные сургучом глиняные бутылки не просто так.

— О! Арн! — явно обрадовался мне логист. — Ты по делу, или…

В ответ я сделал движение руками, будто взбалтываю ёмкость с жидкостью.

— Понял. Так, товарищи, дальше — без меня.

В ответ на взгляд сержанта-интенданта я только безмятежно улыбнулся, заставив того дёрнуть щекой. Конечно же, настучит Фомозе, что увидел меня с караванщиками. Загвоздка в том, что сможет он это сделать не раньше, чем завтра утром: инвентаризация целого лошадиного поезда, битком забитого ценным грузом — дело муторное и требует скрупулезности и внимания. Постфактум же замком заставы просто на «сигнал» дятла не отреагирует. Запомнит, разумеется, но сделать ничего не сделает. Слишком хрупок внутренний мирок укреппункта, чтобы так грубо в него вторгаться — а я, как ни крути, успел стать его частью. Причём довольно важной. Без смазки и обслуживания даже самый хороший механизм начинает клинить. А уж если у тебя вместо шестерёнок — живые люди…

За четыре месяца я неплохо успел узнать своего непосредственного командира. Фомоза был из тех людей, что всегда и во всём стараются поступить правильно. Правда, его «правильно» разрывалось из-за того, что капитан приказывал одно, подчинённые хотели другого, а Устав требовал и от первого, и от вторых третьего. Будь наш лейтенант капитаном — мы бы тут все хлебнули с таким командиром заставы. При Бассе Фомозе пришлось довольствоваться кое-как установившимся равновесием и закрывать глаза на разные «мелочи» вроде потокового производства бухла фельдшером и «левой» медицинской практикой на личном составе одного сержанта из десятка разведчиков.

Горец провёл меня за собой в соседнее здание, где по приезду квартировались погонщики и охранники каравана. Там у командира оказался свой закуток — микроскопическая клетушка: стол и топчан занимали почти всю комнатку целиком. Едва нашлось место, чтобы примоститься на табурете.

— Я как раз вспоминал о тебе, — доверительно сообщил мне маг, стихию которого я так до сих пор и не узнал. — Ну, рассказывай, как устроился?

Вместо ответа я размотал грубую ткань и выставил на стол содержимое.

— Эти две — майору Ромару, — предупредил, отодвинув чуть в сторону две бутылки из четырёх. Лейтенант кивнул, быстро припрятал подношение и с вопросом посмотрел на меня. Получив кивок, поддел извлеченным из поясных ножен кинжалом сургуч, принюхался… и с удивлением поднял брови.

— Стаканы не взял, — ухмыльнувшись, открестился я.

— Да уж догадался, — искомые ёмкости возникли на столе как по волшебству.

Я мысленно хмыкнул, когда офицер щедро, словно вино, разлил напиток по стаканам и придержал свои мысли на счёт закуски. Зеркально отсалютовал своим бокалом, немного отпил и с любопытством стал следить за собеседником. Три, два, один… ага!

Горец выпучил глаза, но сдержался, не раскашлялся. Зато на щеках мгновенно заиграл румянец. Да, правильно очищенный самогон на травах — коварная штука. Это не спирт, от которого продирает, едва тот в рот попал: можно успеть проглотить… полстакана. Залпом. Как водичку. И только потому — бабах!

— Предупреждать же надо! — надо же, даже голос сел слегка.

— Сержанту без году неделя — ветерана и офицера? — вернул я ему удивлённый взгляд.

Неформальные отношения в армии — штука очень тонкая. Особенно в такой, как Войско Рубежа. Чисто мужской коллектив, минимум доступных развлечений, однообразный распорядок дня — всё это давит на мозги. К счастью, одновременно есть вполне реальная угроза жизни, пусть обычно и не очень большая — зато постоянная. Это придаёт смысл нашему тут сидению и опасным рейдам в степь — и потому локальная субкультура не разрастается настолько, чтобы довлеть над Уставом. И вместо способной уничтожить любую армию дедовщины получается лишь свод правил поведения, на службе, так сказать, дополняющих уставные отношения. И знание которых делает двух любых Рубежников в любом другом месте сразу своими в доску. Это как встретить земляка вдали от дома, только круче. Психология, ага.

— Вот теперь я вижу, что ты устроился хорошо! — наконец отдышавшись, рассмеялся Горец. — А я ещё зимой, когда тебя сюда привёз, по возвращении поспорил с Ромаром по поводу тебя.

— Надеюсь, я не разочаровал товарища майора? — словно бы в шутку невинно поинтересовался я. Никто до меня «миссию» не доводил, потому вызвать недовольство я вроде бы не мог. Но…

— Когда я спрашивал на счёт тебя недавно, он мне милостиво разрешил «забирать, как срок придёт». Так что моё предложение всё ещё в силе, — за что люблю военных — так это за прямоту. Нет, кое-кто способен крутить интриги на зависть придворным лизоблюдам, но большинство офицеров именно такие, как Горец. Себе на уме, разумеется, но вилять в разговоре — это не про них.

— Рапорт уже написал, только дату вставить, — я с намёком похлопал ладонью по груди, где под бронёй лежал заполненный лист бумаги.

Да, я хорошо устроился на заставе, стал её частью. По тревоге бросался на стену, редкие потери личного состава укреппункта заставляли меня, как и многих других, сжимать кулаки. В такие моменты я всё чаще ловил себя на ненависти к тварям и сожалении, что не могу их извести махом под корень. Что ж, с волками жить — по-волчьи выть. Вот только я бы с огромным облегчением отказался от этой чести. Чести без кавычек, да — но всё-таки отказался. Я ещё не забыл, какую цель поставил себе по жизни, и предпочёл бы, чтобы служба в Войске Рубежа так и осталась для меня интересным и важным, но не слишком длинным эпизодом.

А тревожные звоночки уже были. И заметил я это не только потому, что продолжал изучать курс психологии Нессарийского Университета заочно. Пример великого Генерала Кристиана, отдавшего всё и вся ради службы, даже самого себя в конце концов, так и стоял у меня перед глазами. Потому мне очень не нравилось, что я меняюсь. Пока лишь в плане характера — магия Жизни защищает меня от давления Тьмы. Но именно личные качества — ключ обращения к первостихиям.

Если бы мне было всё равно, если бы я просто выслуживал срок стажировки — всё было бы иначе. Но я так не мог. Люди вокруг перестали быть для меня чужими, пока я вживался в новый коллектив и новую роль — заботы заставы вышли на первый план. И так там и остались, мешая учиться и самосовершенствоваться. Я всё меньше оставался магом-виталистом, гражданином Лида и бароном Бертраном и всё больше становился Рубежником с позывным Огонёк.

— Нет, рапорт только через своего командира и только по истечению полных шести месяцев службы, — сразу поскучнел Горец. — Иначе уже меня против шерсти хорошенько так прочешут, сам уже знаешь, с этим у нас строго.

— Подам день в день, — заверил я и перевёл тему: — Как там с подготовкой к выходу экспедиционного корпуса? У нас тут такие слухи ходят…

— Слухи? Да пожар в борделе во время переезда просто отдыхает! — расхохотался немного опьяневший логист, и всё-таки раскашлялся. Сглотнув, он с сомнением заглянул в свой стакан — и полез в лежавшую вместо подушки на топчане сумку. — И это только если изнутри смотреть. А снаружи…

— А что снаружи? — в одном свёртке из промасленной бумаги оказался сыр, в другом — сырокопчёная колбаса, сразу наполнившая клетушку своим духом. Даже у меня едва слюнки не потекли! Кучеряво живёт товарищ лейтенант — на заставах всё куда проще. С мясом, надо отдать должное, проблем нет, но солонину без выварки или дополнительной обжарки можно сожрать только с большой голодухи. Про сухпаи вообще молчу.