Стадия вторая: Гнев.

Когда до нас дошло, что стена не исчезнет, мой внутренний голос снова забился в истерике. А снаружи мы с блохастым, чуть не перегрызли друг другу глотки.

— Отойди на другой конец долины, от тебя несёт псиной! — шипел я, размахивая платком.

— Сам проваливай, бледная немочь, ты мне солнце загораживаешь! — рычал этот любитель сырого мяса.

Мы метались по долине, как два паука в пустой бутылке, пытаясь найти угол, где не будет видно физиономии напарника. Кончилось тем, что мы оба одновременно споткнулись о невидимую привязь и растянулись в пыли. Или просто ноги от усталости не держали, но я этого не признаю!

Богиня явно хихикала где-то в своих чертогах, поглядывая на нас.

Стадия третья: Торг.

— Слушай, — сказал я, отряхивая пыль с камзола, который уже начал терять свой первозданный вид. — Давай так: ты сидишь в том овраге, я — на этом холме. Мы делаем вид, что друг друга не существует. Я не комментирую твой храп, ты не трогаешь мои вкусовые предпочтения.

Мы начали делить ресурсы. Оказалось, что у оборотня из запасов только нога кабана, а у меня — бутылка коллекционного «Шато де Кровь» 1431 года (прим. автора: дата рождения Влада Цепеша III). Как оказалось, белый столб света вытолкнул не всё за пределы долины.

Периодически, мы пытались договориться с внешним миром через барьер. Я махал кружевным платком своим гвардейцам, требуя прислать крем от солнца и свежий наряд.

Гвардейцы пожимали плечами и кидали в барьер сухари. Сухари бились о барьер и падали обратно.

День восьмой.

Стадия четвертая: Депрессия.

Мой внутренний голос просто лёг и накрылся простынкой, глядя на пустую стену.

Мы сидели у костра (который развёл этот варвар, потому что я выше этого).

Я смотрел на свои руки — с заусенцами и обломанными ногтями! — и понимал: всё. Конец. Мой замок зарастёт плющом, мои коллекции вин выпьют слуги, а я закончу свои дни, обсуждая погоду с существом, которое чешет за ухом ногой. В ту ночь я почти плакал. Оборотень, кажется, тоже — он выл на луну так тоскливо, что я даже не стал делать ему замечание. Самому было тошно.

День десятый.

Стадия пятая: Принятие.

Я обнаружил себя сидящим на бревне и объясняющим этому косматому громиле разницу между столовым и десертным ножом (в качестве ножа выступала щепка).

— Понимаешь, Блохастый... или как тебя там... если мы найдём жён, они не должны упасть в обморок от твоих манер.

Он в ответ проворчал что-то про «слишком много действий для еды», но щепку взял правильно.

После этого мы приняли неизбежное: мы — команда. Самая странная, нелепая и ненавидящая друг друга команда в истории. И раз уж мы оба здесь застряли, нам пора придумать, как отсюда выбраться, пока мы окончательно не одичали.

День двенадцатый.

Мы начали просить прощения, сначала — цивилизованно. Я сочинил оду, полную изысканных извинений и признаний величия Аглаи. Оборотень (я соизволил вспомнить имя блохастого — Вольдемар, но я называл его Вольд) в это время старательно выкладывал камнями слово «ПРАСТИ» размером с добрый огород. Мы ждали. Небо ответило нам равнодушной синевой и помётом пролетающей мимо птицы.

День двадцатый.

— Слышь, клыкастый, может, ей жертву надо? — пробасил Вольд, подозрительно косясь на пробегающего в отдалении зайца.

— Аглая — богиня семьи, болван! Ей нужны не жертвы, а... раскаяние.

— Да? А как же обряд вызова богини со жрецом?

— Ну, наверное, это другое… Да и с жертвой всегда успеем, может для начала попробуем раскаянье?

Мы попробовали раскаяться хором. Я каялся за свой снобизм (врав, конечно, как последний грешник), Вольд — за то, что обещал сделать из богини кухарку. Мы плакали. Точнее, я картинно прикрывал глаза платком, а Вольд честно выл так, что у меня зубы сводило. Мы обещали построить ей храм из чистого золота, уйти в монастырь и никогда, слышите, НИКОГДА больше не шутить про женщин.

Тишина. Даже эха не было.

День двадцать пятый.

Моему внутреннему голосу окончательно сорвало резьбу. Я бегал вдоль барьера и кричал:

— Аглая, вернись! Я на всё согласен! Я был не прав! Агла-а-а-я! Прости-и-и!

Вольд в это время бился лбом о землю и предлагал Богине лично вычесать ему подшёрсток, если она хоть на минуту проявится. Мы извинялись за всё: за войны, за грязные носки, за высокомерие и даже за то, что родились мужчинами.

Итог: месяц спустя!

Сейчас мы сидим спина к спине. Мои кружева превратились в серые тряпки, а Вольд большей частью пребывал в звериной ипостаси — видимо, ему так проще бороться с горем, которое на нас свалилось. Что там, зверь и зверь, а вот человек — это другое…

Месяц. Тридцать бесконечных, унизительных, пропахших псиной и нестиранным шёлком дней.

Если бы кто-то сказал мне, графу Фердинанду, что я буду стоять на коленях посреди вытоптанного пустыря и орать в пустое небо, я бы лично выпил этого шутника досуха. Но реальность — дама мстительная.

— Она не вернётся, — констатировал Вольд, пребывая в человеческой форме и ковыряя в зубах веточкой. — Мы для неё как... как нелюбимый цветок. Она просто ждёт, пока мы сдохнем, чтобы нас выкинуть...

— Наверное, ты прав, мой дорогой дикарь, — я тоскливо посмотрел на свои обломанные ногти и поднял обветренное лицо к солнцу. — Наверное, ты прав.

Вольдемар.

Алтарь, дом... Так много всего произошло за прошедший год, что не верится, что это было со мной. Встреть я себя прежнего и расскажи всё, что было, я бы покрутил у виска. Но ведь было же…

Честно говоря, когда эта Богиня возникла из воздуха, я первым делом подумал: «О, отличная мишень». А когда она открыла рот — «О, проблемная мишень». Но когда армии «испарились», а нас с клыкастым привязало друг к другу невидимой вожжой, я понял: мы влипли в историю, которую не разрулишь простым мордобоем.

Бледный — назовём его Ферд, хотя «Ваше Сиятельство Помойная Кучка» ему сейчас подходит больше — сразу впал в эстетскую истерику. А я? Я включил режим «типичный оборотень». Рычал, грыз землю, бегал кругами. Зачем? Во-первых, это успокаивает. Во-вторых, пока ты выглядишь как дурак, за тобой не следят.

На самом деле я считал. Пять тысяч ярдов. Я вытоптал эту границу до миллиметра. Проверял, где купол вибрирует от звука, где он теплее, где холоднее. Пока Ферд страдал по своим кружевам, я думал над условиями проклятия.

Ферд пытался договориться с небом. Я ему подыгрывал — выл так, что у самого уши закладывало. А сам в это время смотрел наружу. Там, за барьером, выстроилась целая ярмарка. Родственнички приехали, чтоб их приподняло да прихлопнуло! Стая стояла и ржала, глядя, как вожак копает яму. Мои беты уже, небось, делят мои трофейные шкуры.

Я смотрел на женщин, что подходили к барьеру. Они тыкали в нас пальцами, как в зверушек. Внутри меня всё кипело — хотелось вырваться и показать им, кто тут посмешище, но я заставлял себя жевать кость и смотреть в землю. Всё это пустое, и я сильнее этих насмешек, а с ними позже разберётся отец.

Потом как-то незаметно клыкастый окончательно скис. Начал рассуждать о десертных ножах, хотя держал в руке палку, бедолага. Я слушал его нытье и понимал: этот надушенный кровосос — единственный, кто у меня остался. Если он сойдёт с ума, я останусь один в этой проклятой долине.

Я начал потихоньку его «подкармливать» — не только мясом, но и мыслями. Подтолкнул к костру, показал, как не замёрзнуть, и иногда подкидывал ему еды. Немочь кровососущая, что с него взять?

Время шло, и мы, кажется, начали дичать, потому что, когда клыкастый снова начал впадать в истерику, я не выдержал. Выплюнул щепку и посмотрел на него по-человечески. У парня чуть клыки не выпали от неожиданности.

— Хватит скулить, Ваше Сиятельство, — пробасил я. — Богиня не в духе, но она дала нам условие. И если мы будем сидеть тут и ждать «доброй воли», мы сдохнем от скуки раньше, чем у меня кончатся блохи.