Дэвид поднял глаза. Теперь многое прояснилось.

— Вот почему после интерната ты пошла учиться на историка искусств. На самом деле ты хотела просто войти в эту среду, завести нужные связи и выяснить, что за история стоит за маминой костяной иглой и этим рисунком, верно?

Она кивнула.

— Почему ты мне никогда об этом не рассказывала?

Она глубоко вздохнула.

— Ты никогда не хотел говорить о ночи, когда к нам вломились.

Верно! Он вытеснил это начисто, а главное — старался забыть, как выглядели родители. Залитая кровью ночная сорочка матери и страшно перекошенное лицо отца с разнесённым затылком, который забрызгал весь ковёр в гостиной. Даже сейчас, четырнадцать лет спустя, от этого воспоминания грудь сдавливало и перехватывало дыхание.

Он почувствовал, как Эме подошла сзади и положила руку ему на плечо. Больше всего ему хотелось уткнуться головой ей в грудь и позволить себя обнять. Но он взял себя в руки и проглотил горький привкус воспоминания.

— Да, вот ради чего я и училась, — мягко сказала она, — но о Биро я узнала немного — одни легенды.

Дэвид сморгнул подступившую слезу.

— Ты так и не сказала, почему мы заводим этот разговор именно сейчас. — Язык у него заплетался.

— Я не хочу, чтобы наша мать умерла зря.

— Зря? — повторил он. — Она мертва! Этого не отменить. Нельзя задним числом придать смерти смысл.

Эме обошла его, присела перед ним на пол и положила ладони ему на колени.

— Я хочу завершить дело всей маминой жизни — после того как наш отец загубил тогда все её труды своим нетерпением.

— Собрать костяной цикл Биро?

— И соединить в одно целое.

— Да зачем, чёрт побери? Что это даст? — Он оттолкнул руки Эме, встал и навис над ней.

— Зачем? — ошеломлённо повторила она и тоже поднялась. — Эти семь артефактов когда-то принадлежали нашей семье. Нашей прапрапрапрабабке, если уж точно! Пока в смуте французской Июльской революции тысяча восемьсот тридцатого года их не растащили, не разделили и не разбросали.

— Откуда ты знаешь?

— Из её дневника. Она писала, что в нашем разорении повинны несколько семей — из-за них мы лишились владений, потеряли земли и всё имущество. Тогда ей удалось спасти только костяную иглу. Она была достаточно тонкой, чтобы спрятать её в рукаве сорочки.

Дэвид слушал уже вполуха — на самом деле его занимало совсем другое.

— Какие семьи?

Эме пожала плечами.

— Этого я не знаю — и бабушка так и не выяснила. Но факт остаётся фактом: Костяная битва принадлежит нам! Это наше семейное наследие.

Дэвид указал на старый ламповый телевизор с застывшим лицом отца.

— Если у него тогда не вышло — как ты собираешься справиться сейчас?

— Мы выставим наш кусок на аукцион. И этим выманим остальных владельцев из тени.

Дэвид рассмеялся.

— Надо полагать, на липовом аукционе — ведь по-настоящему продавать костяную иглу ты не хочешь?

— Конечно нет. Мы просто закинем наживку. Остальные включатся в торги.

Дэвид покачал головой.

— План довольно рискованный. Нет, он безумный! Ничего не выйдет.

— Так и знала, что ты это скажешь. — Голос её смягчился, но глаза по-прежнему горели лихорадочным блеском. — Но дело вот в чём. Обладание вторым, а потом и третьим экспонатом многократно повышает цену каждого. Никто не удовольствуется одной частью, если есть возможность заполучить ещё одну — а то и снова собрать все.

Дэвид взглянул на набросок, лежавший на стуле. Потом глубоко вздохнул и развёл руками.

— Ладно, как хочешь, из нас двоих в искусстве разбираешься ты. Это дерьмо наверняка стоит безумных денег, но у тебя ведь в фонде их хватает. — Он посмотрел на неё с подозрением. — Или ты заодно метишь и на мою долю?

Она покачала головой.

— Нет, твоя мне не нужна.

О боже. Теперь он догадывался, что она задумала. У неё был тот же вороватый отцовский взгляд, и она ни за что не позволила бы, чтобы остальная часть коллекции влетела ей в копеечку.

— Ты хочешь их украсть? Ну ладно, дело твоё. И всё-таки не пойму, зачем тебе вообще обсуждать это со мной. Делай, если считаешь, что… — Он осёкся. Кое-что начало проясняться. — На самом деле тебе нужны не только эти вещицы, верно?

И тут воспоминание о той ночи, которое он так долго держал на замке, обрушилось на него со всей силой. Как они сидели на серединной площадке лестницы и сквозь прутья перѝл смотрели в гостиную. Как после этого всё между ними переменилось. И как изменилась сама Эме.

— Ты одержима мыслью, что в этой коллекции продолжает жить дух матери и что она с того света призна̀ет тебя… и полюбит — за то, что ты справилась!

Эме склонила голову набок и посмотрела на него холодно.

— Я соберу Костяную битву воедино — и да, чёрт возьми, тем самым сохраню память о нашей матери. Что в этом такого?

— Это… это… — Он и сам сейчас не знал. Должно быть, его просто коробило, что она хочет впрячь его в свои планы. — Зачем ты вообще мне всё это рассказываешь? Мне ведь насрать, изучаешь ты искусство, исполняешь ли посмертно заветную мечту матери или ходишь к психологу. Я-то тут при чём?

— Есть причина, почему я тебе всё это рассказываю. — Она молча смотрела на него. Грудь её вздымалась и опадала.

Теперь и у него грудь словно сжалась до размеров камня. Он едва мог дышать.

— И какая же? — выдавил он.

Эме бросила взгляд на пергаментный рисунок.

— Я не единственная, кто хочет собрать все части воедино.

Дэвид подумал о грабителе. И наконец понял, о чём на самом деле шла речь всё это время.

— Если ты найдёшь того, кто тогда так остервенело охотился за маминой иглой, ты заодно выведешь на чистую воду виновника гибели наших родителей, верно?

Эме смотрела на него, и глаза её сверкали; он понял, что наконец понял её замысел.

— Ты хочешь не только собрать коллекцию, но и раскрыть убийство наших родителей.

Она покачала головой.

— Не раскрыть… отомстить!

— Отомстить? — повторил он. — Зачем? Мать всегда была так жестока с тобой. Она тебя даже била.

Эме сжала губы.

— Она как-никак была нашей матерью. — На глаза её навернулись слёзы. — Уже второй раз за всю историю кто-то захотел отнять у нас костяную иглу — как и двести лет назад. И снова сорвалось. Но из-за этого ублюдка, что вломился в наш дом, у нас больше нет семьи… Остались только мы.

Он сглотнул.

— И ты полагаешь, что этот тип будет среди участников торгов? А если он вообще не станет повышать ставку?

— Тогда я выясню другим путём, кому в своё время понадобилась игла. Но для начала мне надо завязать связи с заинтересованной арт-средой.

В голове у Дэвида заметались мысли.

— А если грабитель давно мёртв?

— На этот риск мне придётся пойти.

— И что ты с ним сделаешь, если найдёшь?

— Пусть горит в аду, — произнесла Эме с беспощадным холодом в голосе. — Обольём его бензином и подожжём.

— Обольём?

— Я сделаю это только вместе с тобой. — Она посмотрела на него с нажимом. — Не вынуждай меня искать кого-то ещё.

Дэвид задумался. Эме без обиняков говорила о краже и убийстве. Что за женщина. Ей досталась беспринципность отца и жёсткость ума матери.

— Ладно, я с тобой, но опыта в таких делах у нас обоих маловато… — рассуждал он вслух.

До сих пор он всегда боготворил сестру и нутром чуял, что сделает для неё что угодно — о чём бы она ни попросила. И теперь, и в будущем.

— Отомстим за её смерть, — сказал он наконец, — но только если с нами будет и Жером.

— Так и знала, что ты это скажешь. — Она улыбнулась. — Я уже с ним говорила. Разумеется, он в деле.

Ответ Эме Дэвида даже не удивил. Он всегда знал: жестокость для её души — то же, что гимнастика для его тела. Эта изощрённая злоба, с одной стороны, его отпугивала, а с другой — будоражила.

— И ты наверняка уже знаешь, где мы выставим мамин экспонат на аукцион, верно?

Эме кивнула.

— В Опере Гарнье. Там у нас есть союзник.