В Париже за руль снова села Хлоя и теперь высадила его в переулке неподалёку от Оперы.

— Точно не нужно вас проводить?

Хогарт отмахнулся.

— Боюсь, вероятность того, что в Опере я угожу полиции прямо в руки, довольно высока.

— Потому что Сабатье на это рассчитывает?

Хогарт кивнул.

— Но именно поэтому она и должна решить, что уж там-то вы точно не появитесь. Неужели она считает вас настолько безумным?

Он повёл плечами.

— Поживём — увидим. Так или иначе, втягивать вас в это я не хочу. — Шансы разузнать побольше и при этом ускользнуть незамеченным он оценивал невысоко. Но рискнуть было необходимо. К тому же делиться следующими находками с Хлоей он не спешил — пока не понимал, какую игру она ведёт.

— Хорошо, как знаете. — Она кивнула. — А я пока подыщу номер в гостинице для нас двоих.

— Для нас? Но…

— Мне невыносимо в доме отчима… не после того, что случилось. Я поняла это, когда мы ночевали в Гавре. Там я наконец-то выспалась без кошмаров.

— Понимаю.

Позади её машины засигналил автомобиль.

— Телефон будет при мне — на случай, если придётся вас вытаскивать, — сказала она. — Удачи.

— Спасибо. — Хогарт захлопнул дверцу и хлопнул ладонью по крыше. Хлоя укатила, а он с тоскливым холодком под ложечкой двинулся к Опере.

Сидел он в кафе уже целый час, за маленьким столиком на одного. Пил третий эспрессо и разглядывал через стекло площадь перед главным входом.

На площади маячила только пара полицейских в форме — каждые двадцать минут они неспешно её обходили; несколько уличных музыкантов; обычные туристы, сновавшие туда-сюда; и уйма такси, что регулярно подъезжали и снова отъезжали. Никого, кто торчал бы в штатском на одном месте и — как он сам — наблюдал за Оперой, Хогарт не заметил.

Театральный сезон открывался «Отверженными» лишь в эту субботу, так что нынешним вечером спектакля по-прежнему не было. С телефона Кольшмида он выяснил, что и сегодня последняя экскурсия закончится в шесть, а потом здание закроют. С этого часа внутри не останется ни служащих, ни актёров, ни певцов — только охрана.

Без четверти шесть Хогарт расплатился, вышел из кафе и пересёк площадь, направляясь к главному входу. Хотя погода в последние дни удивляла теплом, теперь над городом сгущались тучи. Поднялся ветер, и красноватый закат не сулил ничего доброго.

У вестибюля оказалось, что вход уже перегорожен красным шнуром. Несколько посетителей выходили наружу. Он всё же попытался протиснуться внутрь, но один из швейцаров остановил его недвусмысленным жестом.

— Через десять минут закрываемся, — сказал тот по-французски.

— Oui, je sais. — Хогарт показал ему билет, сохранившийся с понедельника в бумажнике. Большим пальцем прикрыл дату. — Я забыл пальто в гардеробе, — добавил он на ломаном французском. Что, впрочем, и ложью-то не было: пальто и впрямь, должно быть, до сих пор висело там.

Швейцар и правда отцепил шнур и махнул — проходите.

— Allez, faites vite!

— Merci beaucoup. — Хогарт взбежал по лестнице к гардеробу, но перед ним свернул в сторону. Пока главный поток посетителей не хлынул к выходу и Оперу не закрыли, нужно было убить ещё несколько минут. Он спустился по ступеням в подвал. Навстречу, возбуждённо хихикая, поднималась стайка японских туристок.

В понедельник доктор Майер-Лански рассказывала ему о выставке на первом подземном этаже. Будто бы там можно увидеть переписку Гастона Леру и Лона Чейни. И в самом деле! В узком проходе, освещённом тёмно-красными лампами и обрамлённом длинными пурпурными бархатными шторами, висели за стеклом письма и множество чёрно-белых фотографий. Рядом — пояснительные тексты на французском, английском и даже немецком. В глубине негромко звучала мрачная музыка из мюзикла «Призрак Оперы».

Внизу оставалось лишь несколько посетителей. Хогарт принялся читать первые таблички.

С раскаянием подумал о Татьяне. Возможно, со своими догадками о Призраке она была не так уж и неправа — а он-то отмахнулся от её слов как от наивной подростковой болтовни.

Как теперь выяснялось, за историей Призрака у Леру стояли вполне реальные события: и таинственные звуки из-под земли во время первых представлений, и так и не раскрытый до конца смертельный случай. Двадцатого мая 1896 года рухнула многотонная люстра и насмерть придавила пятидесятишестилетнюю женщину.

С тех пор и поселился страх перед жутким подвалом — с лабиринтом ходов и резервуаром грунтовых вод. Будто бы Гастон Леру в 1907 году и впрямь видел оперного призрака собственными глазами.

На размытом сером снимке темнела тень. При богатом воображении в ней можно было различить человека, что плыл стоя на лодке по подземному водоёму. Снимок сделал сам Леру, как-то ночью собиравший с одним из служащих Оперы материал для книги.

Американский актёр Лон Чейни в 1925 году сыграл Призрака Оперы в одноимённом немом фильме и для роли хотел узнать об этом персонаже всё. По-видимому, это было первое в истории кино погружение в роль по «методу Станиславского». Вот Чейни и связался с Леру. Тот умер два года спустя, весной 1927-го, на Лазурном Берегу, в Ницце.

Ницца.

Хогарт невольно вспомнил о банковском счёте в Ницце, на который перевели возвращённый аванс за иглу. Какое совпадение.

Зачарованный, он читал дальше — теперь английские письма Чейни в оригинале и немецкие переводы ответов Леру.

Богом клянусь, во время своих ночных изысканий я видел Призрака собственными глазами. От одного воспоминания меня и сегодня пробирает дрожь. Намертво врезались в память эти тёмно обведённые, раскосые глаза. Тёмные губы, криво перекошенный рот, высокий лоб, длинные руки. Просто ужас.

Ниже — набросок Леру тушью, чертовски похожий на то, как Лон Чейни сыграл Призрака.

Благодарю Вас от всего сердца. Вы меня вдохновили. С искренней преданностью — Лон Чейни.

Хогарта заворожил этот документ эпохи. Тем более что фильм у него имелся на старой видеокассете — он пересматривал его наверняка уже с десяток раз.

Письмо Чейни прекрасно смотрелось бы на стене его гостиной — рядом с обрамлённым письмом Густава Майринка, найденным три года назад в Праге, и письмом Тода Браунинга, на которое он наткнулся два года назад в Вене.

— Excusez-moi!

Голос вырвал его из раздумий. Краем глаза он заметил швейцара в форме, со связкой ключей в руке: тот, похоже, собирался запирать крыло. Ну, началось!

— Bien sûr. — Хогарт оторвался от витрины и поднялся по лестнице. Последние посетители стекались к выходу. Хогарт пристроился к ним, но за колонной свернул в коридор, что вёл к туалетам. Рядом с дамской уборной располагалась кабинка с автоматической раздвижной дверью — для колясочников. Под кнопкой висела табличка: Hors-service — en panne, что, по всей видимости, означало «Не работает — неисправно».

Хогарт снял табличку, сунул под мышку и вошёл в соседний мужской туалет. От датчика движения под потолком зажёгся свет. К счастью, в умывальной уже никого не было, как и у писсуара. Зелёные метки на дверных задвижках говорили о том, что и в кабинках пусто.

Хогарт выбрал последнюю. Повесил табличку снаружи на ручку, заперся изнутри.

В стакане, куда был воткнут ёршик, плескалось воды на палец. Этого хватило. Он выплеснул воду на плитку.

Опустил крышку унитаза, уселся на неё по-турецки, поёрзал. В заднем кармане джинсов всё ещё лежали наручники — те самые, что Сабатье собиралась надеть на него в доме мадам Требич. Он немного вытянул их, чтобы не давили, и устроился поудобнее.

На всякий случай переключил телефон на виброрежим и набрал эсэмэску Хлое. Связь была паршивая, на дисплее дрожала одна-единственная палочка.

Всё получилось. Я в Опере.

Он подождал. Через минуту сообщение наконец ушло. Он сидел неподвижно на крышке и пялился на мокрые швы между плитками. В какой-то момент свет погас.

Только не шевелиться!

Минут через десять дверь мужского туалета отворилась. Свет включился сам собой. Кто-то быстрым шагом прошёл через умывальную, мимо писсуара, к кабинкам. У последней двери шаги замерли.