И зачем только подсознание перемешало всё это в одну кучу? И с чего вообще оно зацепилось за ту историю, что она рассказала ему на Эйфелевой башне?
Он попробовал собраться. По словам Хлои, холдинг этой фирмы сидел в Страсбурге, — всплыло в голове. Страсбург? С какой стати холдингу химического концерна торчать именно там, когда заводы и склады — в Германии? В чём тут налоговый выигрыш? Люксембург, Лихтенштейн — да, но Страсбург?
Образы кошмара медленно блёкли, зато вопросы из подсознания делались всё настойчивее. Хогарт сидел в постели прямо, смотрел в ночь и массировал виски. Фирма Хлои предлагала ещё и камеры наблюдения.
Аккумулятор одной из наших камер перегрелся, и складской ангар сгорел дотла.
Такую технику обычно закупают на стороне, и тогда причину пожара изучали бы либо люди фирмы-поставщика, либо эксперты страховой — но уж никак не Хлоя. Не Хлоя!
Спуская ноги с кровати, он снова вспомнил: мадам Лафайет, перед тем как заснуть от изнеможения, хотела ему что-то сказать.
Хлоя? Она…
Что — она?
Хогарт глянул на наручные часы, лежавшие на тумбочке. Начало четвёртого. Слишком поздно, чтобы звонить старушке.
Он встал, подошёл к столу, поднял крышку ноутбука и подключился к Интернету. Сперва поискал охранную фирму OPS. Она и вправду существовала. У ребят был сайт, и контора действительно сидела во Франкфурте. В разделах «Контакты» и «О нас» нашлось кое-что о директоре, секретариате и сотрудниках, но ни фотографии Хлои, ни её имени.
Ладно, всех сотрудниц в Сети наверняка не выкладывают — тем более если фирма занимается ещё и наружным наблюдением. Но среди услуг не значилось ни оборудования, ни систем видеонаблюдения, а в списке клиентов не было никакой химической фабрики.
— Так… — Он застучал по клавишам дальше.
Новый поиск показал: во Франкфурте три крупных химических предприятия. Но ни у одного холдинг не сидел в Страсбурге. Ещё несколько запросов — и выяснилось, что в Страсбурге вообще нет никакого холдинга химического концерна.
Чёрт, проклятье!
Он откинулся назад, помассировал глаза, уставился в экран.
Хлоя? Она…
Что, чёрт возьми? Лгунья?
Да, чёрт побери, Хлоя ему наврала.
Но зачем?
Годом ранее
Эме сидела на балконе своей комнаты в плетёном кресле и смотрела на собственные владения. На ней был открытый чёрный бикини; закинув ноги на столик, она уже по второму разу листала аукционный каталог. Внутри попадалось несколько любопытных картин и предметов мебели.
Утреннее солнце светило в лицо. После сплошь дождливого июня наконец-то начинались летние каникулы — для Эме последние. Дипломная работа написана и сдана. Она прошла полугодовую стажировку в Берлинской художественной школе «Вайсензее», тем самым завершив учёбу в Высшей национальной школе изящных искусств, получила Национальный диплом пластических искусств и отныне могла именовать себя магистром искусств. Ещё несколько месяцев практики — и она сможет либо открыть собственную галерею, либо работать экспертом по искусству, лучше всего со специализацией по французской истории XI—XIV веков. Но пока ей хотелось просто подождать, что подбросит жизнь.
А впереди лежали три месяца лета и солнца на Лазурном Берегу. Время, которое она собиралась провести не валяясь на пляже, а в бывшем поместье родителей, что они с Давидом унаследовали и теперь хотели привести в порядок.
Часть наличного капитала Давид вложил в акции и пока что всё шло удачно. На деньги фонда, которым они теперь распоряжались как члены попечительского совета, докупили земель, граничивших с участком, и так расширили поместье. К этому времени им принадлежало больше семи гектаров.
Жером, как раз принявшийся подстригать живую изгородь за домом, по-прежнему занимался домом и садом, только теперь ему помогали двое работников из Сенегала, а ещё наняли уборщицу из Бретани и повара из Марокко. Эти двое целыми днями грызлись как кошка с собакой, но женщина была воистину преданная душа, а марокканец творил на столе невероятные блюда. Так что на их дурацкие выходки Эме попросту не обращала внимания.
Она затянулась сигаретой и потянулась на солнце. Если когда-нибудь и было верно присловье «жить как у Христа за пазухой», то именно здесь, на этом клочке земли.
С балкона она видела, как четверть часа назад Давид вернулся с пробежки у моря. Сама она по-прежнему жила в главном корпусе виллы, а брат перебрался в недавно отстроенное восточное крыло.
Давиду уже сравнялось двадцать; интернат он окончил с грехом пополам, а после пошёл добровольцем на военную службу. Подписал двухлетний контракт санитаром и попутно учился на медика, чтобы потом стать военным врачом. Не ради спасения человеческих жизней, как он однажды признался Эме, а потому, что с самого детства его завораживали самые разные причины боли.
Каковы бы ни были его побуждения — армия шла ему на пользу: с подтянутой фигурой и коротко остриженными светлыми волосами он стал настоящим сердцеедом. И подружка у него имелась — имя её Эме забыла, — бойкая на язык, острая на слово очкастая особа с длинными светлыми волосами; она работала в охранной фирме и была чуть постарше его, что Эме ничуть не удивляло. По собственному опыту она знала: брата всегда тянуло к женщинам постарше. Сейчас, правда, подружка в гости не приехала — подходящий момент, чтобы с ним поговорить.
Эме затушила сигарету в пепельнице, захлопнула каталог и подхватила почти прозрачный шёлковый парео, который завязала узлом на груди. Покинула балкон, прошла через комнату, спустилась по лестнице и вышла наружу. Было начало одиннадцатого утра. Давид после пробежки наверняка уже принял душ и теперь, скорее всего, корпел над каким-нибудь анатомическим атласом.
Когда она проходила мимо домика у бассейна, оттуда как раз вышел марокканец-повар с подносом. Ветер вскинул шёлковый платок Эме, и Сону украдкой скользнул взглядом снизу вверх — от туфель на высоком каблуке по длинным загорелым ногам до узких трусиков бикини и плоского живота.
— Насмотрелся, Сону? — спросила она.
— Простите, мадам. — Он торопливо опустил глаза.
Захоти она — Сону был бы её. В любую минуту. Ещё в юности мадам Воклен, преподавательница физкультуры в «Элит Мондэн», открыла ей, на что мужчины обращают внимание. Ученицей Эме оказалась прилежной, скоро превзошла наставницу и теперь и впрямь могла заполучить кого угодно. Кого угодно! Только вот желания не было. Ни к Сону, хорош он собой или нет, ни к кому другому. Она даже не была уверена, не заводит ли её сильнее красивое женское тело.
Она кивнула на поднос:
— Это Давиду?
— Да, мадам. Смузи: апельсин, нектарин, киви.
— Дай сюда, Сону, я сама отнесу. — Она забрала поднос и зашагала мимо домика к восточному крылу.
Дверь в покои Давида была открыта. У входа стоял прислонённый горный велосипед, под скамьёй валялись беговые кроссовки и теннисные ракетки.
— Есть кто дома? — крикнула она, перекрывая жёсткий рок, что гремел из дома.
— Я в гостиной!
Она вошла и поставила поднос на комод. Волосы у Давида были ещё мокрые, от него пахло лосьоном после бритья. В одном лишь полотенце он стоял у стереосистемы и растягивал икры. Колонки подрагивали; Давид убавил громкость. На вертушке крутилась пластинка, рядом лежал конверт от альбома Whitesnake.
Английский рок. Как всегда!
— Есть минутка? — спросила она.
— Долго или быстро?
— Долго…
Он улыбнулся:
— Для тебя — всегда. — На внутренней стороне левого предплечья красовалась татуировка с логотипом Whitesnake, на правом — эмблема американской регбийной команды, а на широкой шее — знак Harley-Davidson с распахнутыми орлиными крыльями.
Давид бредил всем англо-американским и, в отличие от неё, к французской культуре оставался почти равнодушен. Зато Лазурный Берег он любил не меньше сестры, и Эме знала: отсюда он не уедет никогда.
