— Садись уже, оценщик, — Фихнеев закатил глаза, но не сдержал усмешки от её реакции.

Полина даже не заметила припаркованную машину, пока неслась к причалу.

Он ткнул пальцем по кнопке разблокировки на брелке, который держал в руках, и Полину на секунду ослепили мигающие огни. Она зажмурилась, прикрывая глаза ладонью.

Иванова быстро скользнула к пассажирской двери и забралась внутрь, оценивающе оглядывая обстановку. В салоне приятно пахло яблоком и жасмином. Слегка терпко, но сладко. Мягкая обивка сидений была напоминанием, что машина была собрана в далёких двухтысячных, но неплохо сохранилась — практически нет потёртостей, вероятно, бережно обращались.

Простенькая приборная панель без излишеств — без сенсорного новомодного экрана, который она несколько раз видела в сериалах, крутящихся по телевизору.

Машина не кричала о каком-то достатке и богатстве. Скромненько, но со вкусом.

Полина пристегнулась, внимательно смотря на Сашу, который завёл слегка дребезжащий мотор. Затем нажал на несколько кнопок, включая фары, моментально осветившие дорогу.

— Ты же не мог купить машину сам!

— Копил с обедов, — ответил он, поворачиваясь к ней и одаривая лёгкой улыбкой.

— Не смешно, — Иванова сузила глаза.

— Отцовский подарок на окончание школы. Сказал, что, если выберу нормальную машину, он поможет с остальным: страховка, техосмотр и прочее.

— И-и…?

Определённо после его слов должно было быть продолжение, но Фихнеев почему-то тянул.

— Ну, я выбрал, как он выражается, древнее корыто, поэтому не жду от него поддержки. Он, конечно, помог мне в первый год, но потом я просто из принципа не стал говорить ему, что мне что-то нужно, — его челюсти сжались. — Эта машина обошлась практически даром. Мужик, который ездил на ней, купил новую. Новейшую, грёбаный чёрт, модель, и ему просто нужно было продать её по минимальной стоимости. Он не нуждался в наших деньгах, поэтому скинул пятьдесят тысяч, хотя отец рассчитывал на совершенно другую сумму.

— Он не доволен твоим выбором?

— Ну, он сказал, что я могу выбрать то, что хотел бы, но в душе рассчитывал, что это будет Тойота или Хендай. Мне по душе оказалось корыто, так что я взял его.

— Очень милая машина.

— Милая? — хихикнул Саша, вскидывая брови. — Иногда эта милашка отнимает слишком много времени, сил и нервов, но мне нравится.

— Зато твоя.

— Зато моя, да.

Он плавно тронулся с места, и Полина потёрла ладошки, внимательно следя за его манипуляциями: как он нажимал ногами на педали, переключал передачи и плавно выбирался из гаражей.

Через пару минут они уже ехали мимо домов на маленькой скорости.

Полина неотрывно за ним следила. Он не хмурился, лишь прикусывал нижнюю губу, когда сдавал назад, чтобы выехать с припаркованного места. И он всегда смотрел в зеркала!

— Может, ты мне назовёшь адрес? — усмехнулся Саша, повернувшись к ней.

— Смотри на дорогу! — тут же воскликнула Иванова, расширяя глаза.

Она была уверена в маме, которая сидела за рулём более десяти лет, и в таксистах, но не в Саше Фихнееве!

— Прекрати, Полина. Я хорошо вожу машину. Нареканий не было.

Саша умолчал о том, что он стал учеником сначала деда, а потом отца. Гонял на развалюхе с рычащим мотором по селу. Правда, несколько раз влетел в кювет, и его за это отчитали — но экзамены в автошколе он сдал идеально. Не с первого раза, конечно, но всё же сдал.

— И всё же: смотри на дорогу. Я живу всё там же.

— У парка Победы? — нахмурился Саша, вспоминая примерный адрес Ивановой.

— Да, ты помнишь?

— Ну, территориально — да, а вот конкретно — нет.

— Я покажу, — сказала Полина.

Саша выехал на пустынную дорогу, останавливаясь на светофоре. Он быстрым движением включил радио и расслабленно сел, смотря в окно. Его посещали дурные мысли, с которыми остаться один на один было страшно. Он не представлял, как ему придётся выдержать полную похоронную процессию, сохраняя самообладание.

Он уверенно вёл автомобиль, не превышая скорости. Был достаточно осмотрителен и внимателен, практически не смотря на Иванову, которая откинула голову на подголовник и уставилась в окно, за которым простирался ночной город.

У него внутри что-то болезненно сжималось. Что — не понимал. То ли сердце, то ли желудок, то ли всё вместе.

Ему было неспокойно, и он глубоко вдохнул, когда услышал тихий голос девушки:

— Я позабочусь о пятой теплице, пока тебя не будет.

Он едва сдержался, чтобы не сказать, что не хотел бы туда возвращаться, ведь цветы — это жёсткая насмешка, больное напоминание о дедушке.

— Было бы неплохо.

— За парком надо повернуть, так будет ближе, — сказала она, когда они проехали несколько кварталов.

Он кивнул.

Саша сделал так, как она просила: повернул за парком и проехал два квартала, потом вновь повернул в жилой район, усеянный панельными домами.

— Тридцать шестой, — сказала она, когда они проехали несколько домов.

Фихнеев повернул к бело-серой панельке, слегка замедляя движение.

— Можешь высадить меня тут, — сказала она, когда только-только въехали во двор.

Саша бросил на неё мрачный взгляд, и Полина поспешно сказала:

— Второй подъезд. С этого въезда.

Он остановился возле подъезда. Она отстегнула ремень, поворачиваясь и мягко улыбаясь.

— Спасибо, что подвез!

— Обращайся, — ленивая усмешка.

— Спокойной ночи, Фихнеев.

Она открыла дверцу и собиралась было выйти, как ей в спину прилетело:

— Спасибо, Полина.

Иванова обернулась, смотря на него удивлённым взглядом.

— Доброй ночи, — закончил Саша.

Кивнув, она быстро убежала в подъезд, чтобы не показывать, насколько сильно была удивлена подобному поведению. Её затрясло, как только закрылась металлическая дверь, и она вдавила кнопку лифта, прикрывая глаза.

— И что это было?

Полина проснулась с горечью во рту.

Она провела рукой по лицу, пытаясь смахнуть сонливость. Легла поздно — около трёх часов ночи, когда полностью приготовилась ко сну и успокоилась от мысли, что она действительно поехала на чёртов заброшенный причал и нашла его.

Полина отказалась от самоанализа своих действий — не хотела докопаться до истины, чтобы понять, почему поступила именно так, а никак иначе. В любом случае, она осталась довольна выбранным решением.

Она не знала, каково это — терять близкого человека. Саша внешне был сдержанным и обычным. Немного смешным, забавным и вполне расслабленным, но Полина знала, что он специально скрывал свои эмоции, чтобы не показывать боль и переживания. Его сердце разрывалось на маленькие кусочки, когда губы усмехались.

Глаза — это отражение его состояния, но в них трудно что-то прочитать, словно он закрылся от всех, мгновенно выстраивая бетонные стены, сквозь которые не пробраться.

Что-то заставило, как магнитом, тянуть к нему, словно хотела забрать хотя бы частичку боли. Она желала поделиться добротой, нежностью и поддержкой, чтобы он не думал, что одинок.

Как это было глупо и нелогично, правда?

Полина отчётливо понимала, что ещё в понедельник яро ненавидела его, не желая работать в паре, а сегодня, в четверг, вдруг что-то перевернулось в душе, заставляя её думать с точностью наоборот. Она до сих пор воспринимала его как обидчика и издевателя, но уже не с такой охотой могла озвучить это вслух.

Что-то менялось, и это её сильно напрягало, заставляло нервничать и быть слишком рассеянной, задумчивой.

Она собралась в клуб, отказываясь от завтрака — в горло ничего не лезло.

Мама предусмотрительно не стала интересоваться, где Полина пропадала несколько часов после того, как вышла из квартиры глубоким вечером.

Они молча ехали в оранжереи, и Иванова хотела было написать Саше, спросить, как он себя чувствует, всё ли у него в порядке.

«Не будь навязчивой, Иванова!» — мысленно одёрнула себя, когда вошла в пятую теплицу и увидела Гошу, трудящегося над цветами.