Зато сколько эмоций получил!

Долго благодарил дедушку, несмотря на грязную и местами порванную одежду.

А потом, через год, родители подарили хороший, новомодный велосипед с разными скоростями и отвезли его на дачу, где Саша проводил всё лето. Тогда он испытал первое счастье выбравшись куда-то дальше посёлка — на глубокие карьеры с маленьким озером. Или до соседнего посёлка.

Воспоминание было болезненным, потому что дедушка Ваня казался вполне здоровым и самым живым! Казалось, что его жизнь будет длиться бесконечно.

И бам.

Резко оборвалась, будто это конец.

Фихнеев не мог поверить, что всё — это предел. Он не сможет больше увидеть морщинистое лицо, мягкую улыбку, тёплый взгляд и почувствовать, как дрожащие руки касались его плеч — это завершение.

Саша зажмурился, будто из него вырывали живую клетку. Ему было по-настоящему больно. Так, что сводило внутренности. Они сжимались, изворачиваясь и сплетаясь в крепкие узлы.

Будто всё хорошее, что с ним происходило, померкло. Оно становилось ветхим и неважным, потому что сейчас было главное одно — не запутаться, не забыться, не уйти в глубокую печаль.

Саша не хотел быть тем, кто проявляет слабость. Дед говорил, что это удел девушек — быть слабыми и чуткими. Мужчины должны всегда оставаться мужчинами, со стойким терпением, железным стержнем и холодной уверенностью.

Но отчего-то было слишком гадко и противно, чтобы не уйти в депрессию.

О, Иван никогда не признавал, что депрессия существует на самом деле. Думал, рассуждая, что депрессия — это лишь внутреннее убеждение, что всё серо и блекло. У молодых и здоровых ребят, у которых вся жизнь впереди, не могло быть депрессии, ведь у них всё ещё только начинается.

Насущные проблемы — это всего лишь временные трудности, которые обязательно закончатся. Нужно запастись терпением, силой и уверенностью, что всё будет в порядке.

После чёрной полосы всегда шла белая.

Саша думал, что чёрная полоса, молниеносно ворвавшаяся в его жизнь, была началом конца. Он не представлял, как выбраться из неё, чтобы не быть заложником собственных переживаний. Она настолько настигла его, и он хотел быстрее выбраться из этой трухи.

— Почему ты оставил меня? — прошептал Фихнеев, затягиваясь сигаретой.

«Ты знаешь, что это было неизбежно», — ответил внутренний голос.

— Я не успел попрощаться.

«Тебе выпадет возможность».

— Я не хочу прощаться так. Не тогда, когда он будет таким.

Его голос был слегка надорван, хрипл и очень тих. Словно было очень сложно говорить.

Он уехал из родительского дома примерно час назад и решил пойти в излюбленное место — заброшенный пляж со сломанным пирсом. Здесь было очень тихо, редкий народ мог собраться днём, а вот ночью сюда никто не сунется — слишком страшно быть в такой глуши.

Саша сделал затяжку, когда услышал чей-то приближающийся топот.

Ему стало интересно на секунду, но потом подумал, что это всего лишь случайно забредший в неизвестность человек. Скоро он свалит, когда поймёт, что здесь нечего ловить, кроме шума лёгких волн, прибывающих на берег, прохладного ветра и чистого неба со звездами. Не самое романтичное место, но всё же по-своему прекрасное.

Быстрые шаги заставили Сашу приподняться, опираясь на локоть, и оглянуться.

К нему в буквальном смысле бежала Иванова с ошалевшим взглядом, слезящимися глазами и сбитым дыханием.

Он резко поднялся на ноги, вставая перед ней, и собирался спросить, какого черта она тут забыла. Уж кто-кто, а Полина Иванова точно не была в курсе, что этот заброшенный пирс был его маленьким, секретным и уединённым местечком, где можно было поразмышлять.

Не успел, потому что Полина ни на секунду не замедлилась.

Она подбежала к нему, не сдерживая слёз, крепко обхватила торс дрожащими руками и прижалась носом к выемке между ключицами.

Саша стоял, как статуя, не решаясь двинуться с места. Всё словно вылетело из головы. Он стоял, словно его лишили голосовых и чувствительных связок.

Он был словно камень.

Тупой бесполезный кусок бетона, не знающий, что сделать, что сказать.

Что происходит?

Полина крепче прижалась к нему, и тогда он поднял руку, нерешительно опустил на её голову, чувствуя мягкость и шелковистость волос.

Склонившись, Саша сделал вдох, и шлейф персика, пробравшийся в лёгкие, заставил его задрожать. Он прикрыл глаза.

Чувство одиночества, жёстко ласкающее внутренние стенки тела, оказалось слишком восприимчивым и ущемлённым.

Полина, словно ураган, вторглась в его личное пространство. Влетела, как груз. Вмазалась, как ошмёток грязи.

Это было чем-то ненормальным и за гранью здравого мышления, потому что — подумайте сами — Полина Иванова — это Полина Иванова, которая всегда воротила нос, задирая к небу, неумело хамила, пытаясь казаться дерзкой, и светила своими коготками детской ненависти.

Она та, кто раздражал больше всего в классе.

Такая неправильно правильная девочка с бутылкой пива в одной руке, а в другой — учебником по истории.

Противоречащая и настоящая.

Она — это смесь чего-то хорошего и плохого одновременно.

Спокойного и агрессивного. Ледяного и горячего. Умиротворённого и будоражащего.

Результат — идеальный, но неотшлифованный кристалл.

И сейчас, когда ему по-настоящему хреново и больно, он не в кругу друзей с фальшивыми масками скорби и лживыми соболезнующими словами, а с ней — всхлипывающей, зареванной, дрожащей и такой настоящей.

Они даже не друзья, чтобы вот так просто стоять и обниматься, делиться теплом и откуда-то взявшимся сопереживанием.

Они просто Фихнеев и Иванова.

Люди, ненавидящие друг друга, но работающие в паре в клубе цветоводства.

Она всхлипнула, буквально зарываясь носом в его ключицы, и он обнял её второй рукой, крепче прижимая к себе.

Вопросы, сверлящие дыру в черепе, могут немного подождать, пока окончательно не пробьют дыру.

А вопросы, суетящиеся в мозгу, определённо хотели вырваться наружу.

Как она узнала? И знала ли вообще? И почему она здесь? Почему пришла?

Она сжала его футболку в кулачки, продолжая стоять и задушенно выдыхать.

Саша чувствовал влажность на ткани, горячее дыхание в грудь и запах персиков, от которого начинала кружиться голова.

— Перестань реветь, Иванова, — тихо сказал Саша в её макушку.

Полина всхлипнула, отодвигаясь на десяток сантиметров, чтобы задрать голову и уставиться на него зареванными, опухшими и красными глазами.

Они были слишком близко. Ничтожные сантиметры, от которых становилось больно дышать и сложно переваривать происходящее.

Он замечательно пах, несмотря на выкуренные сигареты. Полина уловила смесь табака и свежести — поразительное сочетание, щекочущее нос.

Она не отпускала его, словно боялась, что он просто возьмёт и исчезнет с пробитого местами пирса. Крепко сжимала в холодных кулаках футболку, смотря такими ясно-голубыми, сверкающими в темноте глазами.

В Саше проснулась несвойственная нежность. Он колебался секунду, пока внутренний голос не шикнул: «Сотри уже эти капли, застывшие на её красных щеках».

Он поднёс руку к её лицу, замечая, что девушка никак не отреагировала. Стерев костяшками прозрачные капли с щёк, Саша мягко улыбнулся. Полина продолжала смотреть на него широко раскрытыми глазами, будто впервые его видела.

— Мне так жаль, — проскрежетала девушка, качая головой.

У него защемило сердце от её надорванного хриплого голоса. Он тяжело сглотнул, понимая, насколько искренней казалась Иванова.

Она молча сопереживала, не разглагольствуя и не наседая глупыми фразами.

Просто сказала «жаль», но и то вышло с трудом — слишком тяжело было говорить.

Она моргнула, и новые капли, сорвавшиеся с глаз, полетели по щекам.

— Прекрати плакать.

Саша шумно выдохнул, кладя голову на её голову и притягивая обратно. Полина без слов подчинилась, утыкаясь носом в мокрое от слёз местечко на груди.