Наверное, именно это и оказалось самым трудным.

Если бы он заговорил жестче, если бы снова попробовал повести меня, как утром, мне было бы проще. Я бы разозлилась, ответила резко, пошла в другую сторону — и вопрос был бы закрыт. Но сейчас он не приказывал. Он спрашивал. После всего, что сделал, после всего, что уже не исправить, он все-таки спрашивал.

— Иду, — сказала я. — Но не потому, что ты меня позвал.

Он кивнул, как будто другого ответа и не ждал.

— Хорошо.

Мы пошли не через главный переход, а через боковую галерею. За нами шел только один его человек — тот самый капитан, которого я уже видела ночью. Он держался на расстоянии и ни разу не вмешался, хотя прекрасно понимал, что после такого утра и такой ночи два слова между мной и Кайраном могут оказаться опаснее любого кинжала.

Я шла рядом и чувствовала, как на нас смотрят.

Слуги у стен. Двое писарей у ниши. Пожилая дама из внутреннего двора, притворившаяся, что поправляет перчатку. Молодой служка, едва не уронивший стопку книг, когда увидел нас вместе.

Они не кланялись слишком низко. Не отворачивались. Не шептались в голос. Но все уже знали.

Еще утром я была той, от кого публично отказались. Теперь шла рядом с ним через дворцовое крыло, и это было лучше любого объявления для людей, которые живут чужими взглядами.

Кайран привел меня не в свои жилые покои. И не в кабинет при совете. Он открыл дверь в небольшую комнату за старой картотекой, где когда-то держали военные карты северных рубежей. Я была здесь однажды, еще в первый год брака, когда он в первый раз остался дома дольше трех дней подряд и почти не выходил из-за стола. Тогда мне казалось, что это просто комната работы. Теперь я увидела в ней другое.

Тишину. Толстые стены. Один вход. Окно, из которого не видно двора.

Место, где не слушают лишние уши.

Внутри пахло сухой бумагой, железом от жаровни и чем-то горьким, знакомым по его форме после ночных выездов. Лекарствами.

Кайран закрыл дверь сам и только потом повернулся ко мне.

— Сядь.

— Нет.

— Нэйра.

— Я не хрупкая вещь, которую нужно посадить, напоить и успокоить, чтобы она не мешала думать.

Он провел ладонью по лицу, устало, почти раздраженно. Не на меня — на себя.

— Я не это имел в виду.

— Тогда говори точнее.

Он помолчал, потом сказал уже спокойно:

— Ты плохо стоишь на ногах.

Вот так было лучше. Без красивых обходов.

Я подошла к столу и села сама. Только тогда поняла, насколько он прав. Ноги держали меня все это утро на упрямстве, и стоило остановиться, как усталость сразу навалилась всей тяжестью.

Кайран налил воды из кувшина и поставил стакан передо мной. Его пальцы дрогнули, совсем слегка, но я это заметила.

— Сначала ответь, — сказала я, не взяв стакан.

— На что?

— Почему ты замолчал там, в комнате, когда я спросила про ее ребенка.

Он сразу понял, о чем я. И не стал уходить в сторону.

— Потому что мне было отвратительно, что ты вообще вынуждена задавать этот вопрос.

— Мне было бы легче, если бы ты ответил сразу.

— Знаю.

Я посмотрела на него внимательно.

Усталый. Бледнее, чем обычно. Линия рта жесткая, но уже не от злости, а от постоянного напряжения. След от серебра на шее почти ушел, но не совсем. И глаза — не ледяные, как утром. Гораздо хуже. Живые.

— Тогда ответь еще раз, но нормально, — сказала я. — Без одной сухой фразы, которую можно бросить и отойти к окну. Я хочу услышать это так, чтобы потом не возвращаться к вопросу снова.

Он не сел. Остался стоять по ту сторону стола, упираясь ладонями в деревянный край.

— Между мной и Вианорой ничего не было. Ни до двора, ни после. Она пыталась остаться со мной одна дважды — в храмовой галерее и в летнем крыле. Я не дал. Все.

Я слушала его и понимала, что верю. Не потому, что хочу. Потому что чувствую, как он это говорит.

Но боль от утренней паузы никуда не ушла.

— Тогда почему ты все-таки молчал?

Он отвел взгляд всего на мгновение. Потом снова посмотрел прямо.

— Потому что, когда ты спросила, я сначала увидел твое лицо. И понял, что сам довел тебя до этого вопроса.

Вот и все.

Без оправданий. Без защитных слов. Без "но".

Я опустила глаза в стол. На царапины в дереве. На край карты под бумагами. На собственную руку рядом со стаканом.

Под браслетом проходило тихое тепло. Не тревожное. Просто живое, как будто даже он сейчас успокаивался от этой простой правды.

— Хорошо, — сказала я. — Эту тему мы пока закрыли.

— Пока?

Я подняла на него взгляд.

— Не наглей.

И вот тут, впервые за все утро, у него в лице мелькнуло что-то похожее на усталую, почти неверящую улыбку.

Очень коротко. Но я успела заметить.

Потом он все-таки сел напротив.

Несколько секунд мы молчали. Я взяла воду, сделала глоток и только тогда поняла, насколько пересохло в горле.

— Что теперь? — спросила я.

— Сначала удержать то, что уже вырвали. Потом добить остальное.

— Красиво звучит.

— Жить с этим хуже.

Он говорил спокойно, но я видела, как у него болит плечо. Видела, как он старается не опираться лишний раз правой рукой о стол, и как сдерживает дыхание, если двигается слишком резко.

— Дай посмотреть, — сказала я.

— Что?

— Плечо.

— Не сейчас.

— Сейчас.

Он уже открыл рот, чтобы возразить, но в дверь коротко постучали.

Не вежливо. Деловито.

Кайран сразу выпрямился.

— Входи.

В комнату вошли хранитель Таль, пожилая лекарка с маленькой сумкой и тот самый капитан.

Таль с порога окинул нас быстрым взглядом и, кажется, сразу понял, что разговор шел без свидетелей и не в том тоне, который удобно потом описывать в протоколе. Это его, похоже, устроило.

Лекарка поклонилась мне и сухо сказала:

— Я мастер Иара из внутренней лекарской службы. Меня просили осмотреть леди Эстель. Она отказалась. Дважды.

Я почувствовала, как внутри все резко собирается в одну точку.

— Отказалась от чего именно?

— От подтверждения беременности, — ответила Иара. — И от осмотра в присутствии храмовой свидетельницы.

Кайран молчал. Таль тоже. Они явно ждали, как я отреагирую.

А я почему-то не испытала ни злорадства, ни облегчения.

Только усталое, холодное понимание: если Вианора отказывается даже сейчас, значит, либо ей надо тянуть время, либо у нее нет того, о чем она уже успела сказать вслух.

— Это значит, что она лжет? — спросила я.

Лекарка не стала играть в загадки.

— Это значит, что пока у нас нет ничего, кроме ее слов. А слова, сказанные в нужную минуту и в нужном месте, иногда вредят больше любой крови.

— В ее комнатах что-то нашли? — спросил Кайран.

Иара перевела взгляд на Таля. Тот кивнул ей.

— Да. У служанки леди Эстель изъяли два флакона настоя, который вызывает тошноту, слабость, задержку цикла и отеки. Его редко применяют для лечения. Зато часто — для красивых симптомов.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот так. Значит, не почудилось. Не женская зависть. Не обида. Ложь. Прямая, продуманная ложь.

Кайран встал так резко, что стул отъехал назад.

— Где она сейчас?

— В северном крыле под храмовой охраной, — ответил Таль. — И нет, генерал, вы не идете туда сейчас.

— Почему?

— Потому что если вы войдете к ней сразу после этого, она успеет превратить отказ от осмотра в испуг, а ваши слова — в давление на якобы беременную женщину.

Это было разумно. И это бесило.

Я смотрела на Кайрана и видела, как ему тяжело не сорваться с места. Как в нем поднимается простая, почти звериная ярость на саму мысль о том, что кто-то посмел навесить на него чужого ребенка ради власти.

Мне даже не пришлось подходить. Браслет отозвался сам — ровной, тяжелой волной. Он почувствовал это. Я увидела по тому, как дернулась его челюсть.

Таль, кажется, тоже заметил. Но ничего не сказал.