Дрожь пронзает тело, но мышцы не подчиняются. Я оседаю ниже, а его слова продолжают звучать внутри меня.

Холод ползет по венам, как зимний иней по стеклу. Мои руки — прежде живые — теперь безжизненно лежат на ткани брюк. Мир расплывается, а стук сердца превращается в едва уловимое, затихающее эхо.

Люсьен

Наконец. Улыбка скользит по моему лицу, словно тень. Ирония ощущается как сладкое вино на языке. В этот миг она принадлежит мне, не ему. Я выхожу из темноты, показывая себя. Игра окончена.

Ее глаза впиваются в меня, застывают в ужасе, пока тело медленно поддается. Как прекрасно.

Спокойной поднимаю телефон, фиксирую ее образ: бледное лицо, расширенные зрачки. Каждый запечатленный миг — клинок, который я вонзаю в сердце Вэйла.

— Смотри внимательно, — шепчу я в работающую камеру. — Вот как она выглядит в миг осознания, что скоро умрет.

Короткий ролик, всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы нанести урон. Быстро отправляю видео, сопровождая его словами:

Приди и забери ее.

Он прочтет это мгновенно и взорвется от ярости. У него не останется выбора, кроме как прийти. Прямо сюда. И тогда я встречусь с ним, со всем, что этому сопутствует.

Телефон исчезает в кармане. Мое сердце стучит не от страха — от предвкушения. Опьянение, взращенное годами ожидания.

Вэйл. Я ждал достаточно долго. Теперь твоя судьба решена, и пути назад нет.

Вэйл

Сердце замирает, когда вспыхивает уведомление. Отправитель — Люсьен. Его имя врезается в сознание, дыхание перехватывает. Зачем этот безумец прислал мне видео? Резким движением захлопываю багажник, металлический лязг раскатывается в тишине улицы. Внутри уже все готово — мой арсенал. Достаточно, чтобы вышвырнуть этого ублюдка из жизни и навсегда избавиться от его преследования.

Провожу пальцем по экрану, видео запускается. На нем Розмари. Она… бледна, обессилена, в глазах читается паника. Губы шевелятся, по щекам струятся слезы. Грудь сжимается, глухая боль пронзает ребра. И тут я слышу его голос:

— Вот как она выглядит в миг осознания, что скоро умрет.

Пальцы судорожно сжимают телефон. Костяшки белеют от напряжения, слышу тихий хруст в ладони — так и раздавить бы эту штуку, уничтожить, но заставляю себя сдержаться. Под видео написаны три слова: «Приди и забери ее».

Координаты.

Из груди вырывается рык, громкий, низкий, словно рев зверя, почуявшего кровь.

— Ты даже не представляешь, что натворил, — шепчу я. Этот ублюдок посмел причинить ей боль.

Сажусь в машину и поворачиваю ключ, двигатель взвывает. Пальцы дрожат от адреналина, сердце бьется, словно кузнечный молот. Каждая клеточка во мне кричит об одном — о смерти Люсьена.

— Розмари. Я иду.

Это проклятое видео снова и снова прокручивается в голове. Вдавливаю педаль газа до упора, шины визжат на асфальте. Огни города мелькают, размываясь в сплошную полосу. Стрелка спидометра ползет вверх, дорога дрожит под колесами, но я не чувствую ничего, кроме ярости, которая, как яд, растекается по венам. Каждый метр приближает меня к нему — к той единственной расплате, которая имеет значение.

Наконец впереди возникает церковь. Древняя, одинокая, ее каменный шпиль пронзает небо, словно зловещее предупреждение. Резко останавливаю машину, тормоза визжат, двигатель еще рычит на холостых. Распахиваю дверь — в лицо ударяет холодный ветер — и тут же бросаюсь внутрь. Сверху доносятся звуки, побуждающие меня направиться прямо к лестнице, ступени которой кажутся бесконечными — серые и влажные от дождя. Чувствую, как ноги тяжелеют, однако заставляю их идти дальше, каждый шаг отдается в голове ударом молота: один, два, три.

Пока преодолеваю подъем, дыхание становится тяжелым и горячим, но тело, кричащее от напряжения, не может сломить непреклонную волю. Розмари находится там, наверху, и единственное, что имеет значение — спасти ее.

На мгновение я замираю, ощущая под пальцами ледяную дверную ручку, и лишь краткий миг колеблюсь, после чего плавным движением открываю дверь в чердачное помещение.

Комната открывает свою тайну: Розмари скорчилась на полу, а ее лицо измождено слезами. Рядом стоит Люсьен, словно завоеватель, и его взгляд собственнически прикован к ней, будто она — трофей, вырванный у самой судьбы.

Сердце бешено колотится, в голове ревет беззвучный крик, и я проклинаю его, проклинаю ее: ее — за то, что позволяет ему касаться себя и следовать за ним, его — за то, что осмелился протянуть руки к моему сердцу.

— Прекрати сейчас же! — рычу я, голос звучит так глухо, так низко, что кажется чужим.

Голова Розмари медленно поднимается, ее взгляд встречается с моим, и на миг во взгляде отражается все: вина, страх, стыд, любовь. Затем мой взгляд устремляется к нему, к его проклятому самодовольному выражению лица, которое говорит, что он точно знал: я приду. Что он заманил меня сюда.

В груди горит огонь, кулаки сжимаются до хруста. Все во мне рвется разорвать ему глотку, стащить по ступеням, пока от него ничего не останется.

— Если ты прикоснешься к ней… — голос едва не срывается от ярости, — я заставлю тебя умирать так медленно, что ты будешь молить о каждой секунде.

Розмари всхлипывает и поднимает руку, словно пытаясь меня успокоить, но я вижу лишь стакан на полу.

— Что… что это? — спрашиваю я.

— Старинное средство. Называется ноксиум. Оно медленно пробирается по телу: сначала отнимает руки, потом ноги. Скоро подтянется остальное. Ее сердце начнет биться чаще, дыхание собьется. А когда оно окончательно возьмет верх, изо рта пойдет пена. Ужасная, мучительная смерть. Медленная. Очень медленная.

Мир вокруг меня чернеет.

— Что ты наделал?! — мой голос грохочет, срывается, обжигая горло. Бросаюсь к ней, отталкиваю его, но ощущаю сопротивление, словно мы оба сделаны из железа и ярости. Звук, вырывающийся из горла Розмари, разрывает меня изнутри. Хрип, едва уловимый.

— Розмари, черт возьми! Ты, гребаный ублюдок! — выкрикиваю я и разворачиваюсь к нему.

Резким, точным ударом впечатываю кулак в его лицо. Все во мне рвется к ней, но он отвечает — хватка железная, пальцы впиваются в мою куртку. Мы врезаемся в стол, дерево трещит под натиском.

— Зачем?! — ору я ему в лицо.

Его глаза пылают, словно он только и ждал этого мгновения, а потом он произносит нечто, от чего я замираю. На миг все замирает, даже биение сердца. Одно-единственное слово — и мир рушится.

Розмари стонет, и до меня доходит, что все это никогда не было против нее. Он хотел меня.

Ярость взрывается внутри, необузданная, звериная ненависть. Отталкиваю его, затем снова наношу удар — кулак врезается в лицо, и я чувствую хруст костей, но он смеется, даже несмотря на кровь на губах.

— Наконец-то ты видишь меня.

Люсьен

Удары обрушиваются на меня, каждый сильнее, жестче, беспощаднее предыдущего. Кулаки впиваются в лицо, в живот, снова и снова, пока во рту не появляется привкус крови. Этот вкус отбрасывает меня назад, в давно минувшие ночи, в тени моего детства. И я смеюсь. Все равно смеюсь, потому что он наконец видит меня.

Он отшвыривает меня, хватает за горло, вжимает в стену. Пальцы врезаются в кожу, его взгляд прожигает насквозь. Вот оно. То самое пламя, которое я искал годами. Ненависть. Ярость.

— Зачем?! — его голос грохочет, разрывает стены, заставляет воздух дрожать.

Я сплевываю кровь, алая струйка стекает по подбородку. Моя улыбка кривая, изломана, но полна триумфа.

— Потому что ты мой гребаный брат.

Воспоминание

Больница встретила их едким запахом дезинфицирующих средств и гнетущей тишиной измученной надежды. В этих стерильных стенах, где чудо жизни должно было сделать первый вдох, близнецов уже сочли нежелательной помехой, еще до того, как они увидели свет этого мира.