— Типично, — шипит Мэри с соседнего столика. — Только опекунша ушла, она сидит тут как брошенная сиротка.

Ее подруги хохочут, как гиены.

— Тренируется для следующего нервного срыва?

Мэри запрокидывает голову; шарик пирсинга снова и снова бьется о передние зубы — монотонное щелканье, в котором читается нетерпение и вызов. Тик-тик-тик. Этот звук сводит меня с ума.

— А может, собирает материал для новой шедевральной книжки, — произносит она так громко, что слышит половина кафе. — Мрачная, извращенная — по сути, просто инструкция под названием: «Как трахнуть любую женщину, измучить ее и все равно заставить упасть к своим ногам».

Ее подруги разражаются громогласным смехом. Наконец они собирают вещи; ножки стульев скребут по полу, словно когти. Бросив на меня презрительный взгляд, Мэри наполовину оборачивается ко мне. Они распахивают дверь и исчезают в сумраке. Лишь спустя несколько долгих вдохов я решаюсь поднять глаза.

Остальные посетители не смотрят прямо на меня, но их украдкой брошенные взгляды, смесь любопытства и жалости, вонзаются глубже любой открытой критики. Мои руки словно прибиты к столешнице. В стакане с водой, теперь теплой и затхлой, отражается не только мое лицо, но и вся моя усталость.

Медленно собираю вещи и поднимаюсь. Ноги подкашиваются с каждым шагом. Глубоко вздохнув, заставляю себя выйти на прохладный воздух. С каждым шагом я удаляюсь от гула кафе, но слова и металлическое щелканье ее проклятого пирсинга продолжают звучать в голове.

Тик-тик-тик.

Вэйл

Я поднялся, когда Нора собралась покинуть помещение. Тщательно выдерживая дистанцию — достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания, но достаточно близко, чтобы наши тени на миг соприкоснулись, — я следил за ней.

В ту секунду, когда взгляд Розмари скользнул по мне, время словно остановилось. Всего один удар сердца — и все. Целую вечность мы не были так близки.

Она не узнала меня. Однако я увидел все, что нужно: ее сведенные судорогой пальцы, трескающуюся улыбку, сдерживаемую ярость, пока та женщина унижала ее.

Розмари ранена, да. Но не мной. И этого я не могу допустить. Только я вправе сломать ее. Только я могу разорвать ее на куски, и вновь собрать. Все остальное — предательство.

Потому я жду. Стою в тени снаружи, пока она выходит из кафе. Смотрю, как Розмари уходит: сумка прижата к телу, словно щит, плечи подняты. Мои ногти впиваются в ладони до боли — только это возвращает меня к реальности. Мне хочется схватить ее, последовать за ней, удержать и защитить. Но старые времена диктуют старые правила, а они высечены в камне.

А Мэри… Мэри совершила смертельную ошибку, вмешавшись. Я наблюдаю, как женщины прощаются на улице. Объятия, смешки — и вот Мэри остается одна. Она возится с телефоном, а я следую за ней, словно тень. Каждый ее шаг по тротуару отдается в моих висках.

Ключи в ее руке поют свое металлическое песнопение смерти. Ее красный автомобиль сияет под фонарем — настоящий крик о внимании. Щелканье пирсинга пронзает тишину, провоцируя, заставляя мою кровь закипать. Дыхание замирает. Нас разделяют лишь метры. Свет фар пульсирует в такт моему сердцу. Она не чувствует моего взгляда, прожигающего ее кожу. Ее смех, ее насмешки, этот пирсинг… каждая деталь вопиет о возмездии.

Мэри наклоняется, и дверь машины открывается, как крышка гроба. Она бросает внутрь сумку, не подозревая, что ее последний вдох уже в моих руках. Я делаю шаг вперед, а она даже не догадывается, что проиграла в тот самый момент, когда произнесла имя Розмари.

Люсьен

Свет у ее дома загорается. Мимолетная вспышка во дворе, и я инстинктивно отхожу от окна, лишь затем снова незаметно придвигаюсь ближе. Она наконец вернулась. Я ждал весь вечер.

Она двигается медленнее обычного, плечи поникли. Мне следовало бы оставить ее в покое, но я даже не думаю об этом. С ключом в руке тянусь к дверной ручке, медлю, отпускаю, снова хватаюсь, и наконец нажимаю. Ноги должны нести меня к почтовому ящику, но далеко я не ухожу.

— Розмари?

Она оборачивается, сумка перекинута через плечо. На миг мне кажется, будто она прикидывает, не сбежать ли. Но все же выдавливает слабое подобие улыбки.

— Привет… Люсьен.

— Все в порядке? — спрашиваю я и слышу, как смягчается мой голос.

— Все отлично, — отвечает она словно по заученной реплике. — У меня все хорошо, — лжет так очевидно, что любой ребенок бы заметил. Маска настолько тонкая, что не разглядеть ее может только слепой.

— Ты уверена?

Делаю несколько шагов ближе, выдерживая дистанцию, которая все еще выглядит дружелюбной. На ее лице — печаль, изменившая ее настроение, и я чувствую острое желание понять, что с ней произошло.

— Просто был длинный день, — бормочет она.

Затем опускает взгляд, перебирая в руках связку ключей. Я вижу усталость в каждом движении.

— Тогда не стоит завершать его так, — тихо говорю я тоном близкого человека, который не намерен требовать ответа. — Пойдем. Бокал вина. Я не стану тебя долго задерживать. Но иногда полезно освободить голову от мыслей.

Она колеблется — это видно по складкам на лбу, по легкому дрожанию руки. Она хочет отказаться. Но одиночество, словно невидимая рука на ее спине, подталкивает вперед.

— Ладно… хорошо. Один бокал, наверное, не повредит.

О, как легко можно обмануться.

— Если ты не против, я принесу вино к тебе. У меня сегодня маляры, в доме шагу не ступить, чтобы не измазаться, — говорю я с отработанной фальшивой интонацией.

— А… да, конечно. Я пока зайду, приготовлю бокалы, дверь оставлю открытой, — нерешительно отвечает она и скрывается за своей дверью.

Хорошая девочка.

Что ж, пора взглянуть на твое прошлое.

С бутылкой вина в руке я направляюсь к ее дому. Дверь приоткрыта, я переступаю порог. Гостиная встречает теплым светом. Из радио на камине льется тихая музыка. Два бокала уже стоят на столе; моя бутылка находит место рядом.

Я наблюдаю, как она ставит передо мной бокал и ждет, пока я налью. Внешне невозмутимо сражаясь с пробкой, я продолжаю играть роль дружелюбного соседа. В действительности же фиксирую каждое ее движение, отмечаю малейшие жесты, словно составляю архив о ней.

— За… ну, за что пьют соседи? За приятное общение? — Мой бокал парит в воздухе.

— Да, звучит неплохо, — она слегка касается моего бокала и делает глоток.

— Итак, мисс Гарн. Расскажи, что так затянуло твой вечер? — вежливо спрашиваю я. Не то чтобы мне было интересно, но нужен плавный переход к тому, что я действительно хочу узнать.

Она медленно поворачивает бокал в руках.

— Ничего особенного… просто несколько женщин в кафе. — Ее голос слегка дрожит, когда она продолжает: — Они говорили о моих книгах. Громко. Так, чтобы все слышали.

Дрожь пробегает по ее губам, быстро скрытая неловкой улыбкой.

— Знаю, я должна быть выше этого. Но это было… унизительно. И я не понимаю почему. Я ничего им не сделала — а одна из них даже была старой знакомой.

При встрече она уже выглядела потрепанной, но теперь маска осыпается еще быстрее. Мне не нужно ничего делать — только сидеть и смотреть на нее, и она сама наполняет тишину тем, что хотела скрыть.

— Иногда мне кажется, что лучше вообще не выходить из дома.

Я мог бы рассмеяться — настолько банально это звучит. Слова. Насмешка. Но я вижу, как глубоко это ее ранит. И в ее боли я вижу дверь, которую мне остается лишь толкнуть.

— Это говорит больше о них, чем о тебе, — бормочу я мягким голосом, искусно имитирующим сочувствие. — Порой люди ищут слабости, которые есть у них самих. Чаще всего это зависть.

Она поднимает взгляд, а я коротко и обаятельно улыбаюсь.

— Да, возможно, — отвечает она, наблюдая, как я встаю и ставлю бокал на стол.

— У тебя прекрасный дом. — Я неспешно прохожу по гостиной, оглядываясь по сторонам. — Камин… книги… все это так тебе подходит.