— Ладно, тогда в другой раз.

Я почти уверена, что его взгляд следит за мной, пока я, слегка прихрамывая, как можно быстрее направляюсь к своему дому. Переступив порог, захлопываю дверь и издаю такой громкий вздох, что, кажется, он наверняка услышал его через стену.

— Ну и насколько сильно я хочу опозориться? О да, Розмари! — бормочу я, входя в кухню и опускаясь на стул.

Подняв ногу, я обнаруживаю тот самый злополучный камешек. Он с легким стуком падает на плитку и остается лежать между мной и Милой. Она хмурится, смотрит на камень, а потом на меня:

— Что, черт возьми, ты натворила?

Я раздраженно зарываюсь лицом в ладони, уперев локти в кухонный стол.

— Я опозорилась по полной, вот что.

— Ладно… и зачем ты это сделала? — сухо спрашивает она, отпивая кофе.

— Я думала… ну, эта роза…

Она в недоумении поворачивается, ее взгляд падает на стакан с цветком.

— Что не так с этой розой?

— Она напоминает мне… о Вэйле. Он приносил мне такие. Тогда, я…

— Стоп. — Ее голос звучит резче, а взгляд не терпит возражений.

— Вэйл мертв, Розмари. Он умер. Ты должна перестать о нем думать. Иначе ты сама себя уничтожишь.

Разочарование давит на грудь. Ее слова бьют так сильно, что я не могу сдержать слезу, которая скатывается по щеке. Все внутри сжимается в болезненный комок из пустоты и тоски.

Одиночество снова рядом.

Мила мгновенно реагирует, обнимая меня и прижимая к себе, как мать прижимает ребенка к груди. Ритм ее сердцебиения становится тем самым тактом, который должен меня успокоить.

— Я знаю, что он причиняет тебе боль. Но ты должна двигаться дальше, Розмари. Твоя жизнь продолжается — даже без него.

По спине пробегает дрожь. Она права. Жизнь продолжается. Только уже без него.

Люсьен

Что тут сказать? Девчонка и правда выглядит мило. Растрепанные волосы, халат, съехавший набок, и этот взгляд… Без слов ясно, что она надеялась увидеть на пороге кого-то другого. Его имя сорвалось с ее губ едва уловимым шепотом.

Любопытно.

Я еще мгновение наблюдаю за ней, потом перевожу взгляд наружу. Здесь царит такая тишина, что местность словно застыла вне времени. Идеально для небольших семей. Сегодня я уже видел одну, из окна, когда они прогуливались по улице. Они смеялись и несли сумки с покупками, дети сидели у них на плечах. Они играли в счастье, словно оно — неотъемлемая часть их жизни. Некоторые семьи выглядят почти настоящими. Но большинство — нет.

Это видно по глазам, по тем тонким теням, что оставляет ежедневный бой. Часто я задаюсь вопросом: как им удается так долго носить эти маски, не теряя при этом собственного лица? Я сам никогда не был в этом хорош. Улыбка давалась мне с трудом. А выразить чувства было еще сложнее.

Я откидываю волосы со лба, прислоняюсь к косяку и скольжу взглядом по комнате. Пальцы касаются старой вазы на комоде, оставляя след в пыли. Когда я поднимаю ее, мельчайшие частицы взмывают в воздух и танцуют в солнечном свете. Очевидно, уборщица перед продажей дома не слишком старалась.

Впрочем, это неважно, ваза мне все равно не нужна. Резким движением я роняю ее на пол. Фарфор раскалывается, осколки разлетаются во все стороны, будто пытаясь вырваться из комнаты. На мгновение это напоминает произведение искусства.

Осколки мерцают в солнечных лучах, проникающих через окно, — мимолетные крошечные алмазы в пыли. В почти трансовом состоянии я протягиваю руку, сознательно позволяя острым краям рассечь кожу. Жгучая боль ощущается лишь легким уколом. Усталое нахмуривание бровей является спутником того, как кровь медленно стекает по пальцам. Я всматриваюсь в свою руку, слежу, как алый цвет разливается с каждым движением, и едва заметная усмешка трогает мои губы.

Боль — это пустяк. Главное то, что она во мне пробуждает. Тихое понимание, что даже самые незначительные сценарии можно держать под контролем, если не выпускать рычаги из рук. Любое, пусть самое обыденное действие способно переломить ход событий, задав неожиданное для других направление.

Я выпрямляюсь и неспешно направляюсь к двери на террасу, оставляя осколки позади. На улице меня окутывает свежий воздух, наполненный ароматами земли и цветущих кустарников. В саду я останавливаюсь перед розарием. Среди зелени выделяются белые цветы.

Пальцы смыкаются вокруг стебля, шипы едва царапают кожу, словно цветок требует небольшой жертвы, прежде чем его сорвут. С розой в руке я продолжаю путь, не сводя взгляда с соседского дома. Шаг за шагом, пока не оказываюсь у ее двери.

Тук, тук.

Темное дерево отзывается гулким, глухим эхом. Дождь пропитал траву насыщенным, тяжелым ароматом, а краски вокруг после бури кажутся ярче, почти что живыми.

Слева от двери стоит небольшой горшок с розмарином. Я не разбираюсь в ботанике, но название крупными буквами красуется на табличке. Затем я снова перевожу взгляд на дверь и собираюсь постучать еще раз, но она открывается, и передо мной вновь возникает та самая девушка. Все еще в халате, но теперь ее лицо выглядит чуть заплаканным.

— Я не вовремя? — с усмешкой спрашиваю я, глядя на нее сверху вниз.

Ее темные глаза несколько раз моргают, словно ей нужно время, чтобы осмыслить увиденное, и на губах появляется очаровательная, почти извиняющаяся улыбка.

— О Боже, даже не хочу знать, что ты теперь обо мне думаешь. Обычно я не такая, честно! — сбивчиво произносит она, и я не могу сдержать короткого смешка.

— Не переживай. Ты и так выглядишь потрясающе, — подмигиваю я. — Но я пришел не за этим. Вообще-то у меня две причины. — Осторожно протягиваю ей розу, которую держу в руке, поворачивая стебель так, чтобы она не поранилась о шипы. — Это тебе. Я не знал, что вас двое, иначе принес бы еще одну.

Она удивленно смотрит на цветок, и мне кажется, будто он на миг выбивает ее из равновесия. Что-то в ее взгляде становится мягче, задумчивее. Тем не менее она берет розу, осторожно подносит к носу и вдыхает тонкий, еще влажный аромат лепестков.

— Спасибо… она действительно прекрасна, — говорит она с улыбкой — идеально выверенной, но не доходящей до ее глаз.

Где-то глубоко внутри я задел ее. Маленьким, почти незаметным поступком, который говорит больше, чем она готова признать.

— А во-вторых… — Я слегка наклоняю голову и указываю на свою руку. Между пальцами виднеется неглубокий порез. Кровь уже засохла, но оставила насыщенный, темный след.

— Ой, ты поранился? — она бережно кладет розу на комод справа от двери. — Заходи, сейчас найду пластырь.

— Спасибо, не хочу создавать лишних хлопот, — я переступаю порог, следуя за ней внутрь.

Учитывая ее… скажем так, растрепанный, почти небрежный вид, меня удивляет, насколько безупречно и изысканно выглядит ее дом. Светлые стены, тщательно подобранная мебель, мелкие, явно неслучайные детали.

— Ого, шикарный дом, — я окидываю взглядом обстановку, пока она на мгновение скрывается в соседней комнате.

Едва она исчезает из виду, появляется Мила, та самая, с которой я уже встречался сегодня утром.

— Привет, Люсьен, как быстро мы снова встретились, — приветствует она меня с улыбкой.

Я киваю ей, прежде чем снова сосредоточить внимание на девушке, которая возвращается с упаковкой пластырей в руке.

— Наш сосед поранил руку, — объясняет она, протягивая мне упаковку.

— И, разумеется, не стоит забывать о белой розе, — добавляю я с игривой ноткой в голосе и едва касаюсь ее пальцев, забирая пластырь. Ее рука чуть вздрагивает, будто рефлекторно. — Стеснительная, — думаю я.

— Да, белая роза, — подхватывает она. — Ей самое место в том же стакане.

Она стоит передо мной, почти на полголовы ниже своей сестры Милы. Внешне они едва ли могли бы быть более непохожими.

Каждая по-своему примечательна.

— Хочешь что-нибудь выпить? Чай или… — начинает она, но я тут же прерываю:

— Нет, спасибо. Мне пора возвращаться. Зашел только за этим. Все равно спасибо… может, в другой раз, — улыбаюсь и медленно направляюсь к выходу, шаг за шагом приближаясь к двери.