Багажник поглощает ее с глухим стуком. Следом отправляются доски и веревки. Крышка захлопывается, и мотор пробуждается, издавая рычание.

В зеркале заднего вида фабрика растворяется, сливается с ночью, превращаясь в фата-моргану — призрак того, что, кажется, никогда и не существовало.

Вэйл

Долго ждать не приходится, вот мы уже на месте. В этом городе нет от меня секретов: я знаю каждый тайный проход и каждую, даже самую темную улицу. Ни один взгляд нас не заметит. Ни одно ухо нас не услышит.

Наконец прибыв, я бесшумно объезжаю дом, фары давно погашены. Останавливаюсь там, где сад простирается широко, укрытый за кустами. Здесь меня никто не увидит. Здесь меня никто не услышит.

Багажник открывается с тихим щелчком. Тело Мэри обессилено, но она балансирует между сознанием и забытьем. Так и надо, до развязки осталось еще немного времени. На заднем сиденье, ближе к пассажирскому месту, лежат два тяжелых деревянных бруса. Это подобие креста — точнее, буква «Х», которую я приготовил заранее, но тогда она не пригодилась. Теперь у нее наконец нашлось предназначение. Пока она разобрана, чтобы поместиться в машину.

Я тихо выгружаю все и несу в сад. Несколько шагов, и я на нужном месте. Части легко соединяются, винты встают на место, молоток не требуется. Зубцы на концах брусьев впиваются в землю, одного толчка достаточно, чтобы конструкция встала прочно.

Затем возвращаюсь к машине и вытаскиваю Мэри из багажника. Она вздрагивает, но силы давно иссякли.

Поставив ее на ноги, прислоняю к дереву и развожу руки в стороны, словно гротескное произведение искусства, которому осталось лишь последнее завершение. Веревка врезается в запястья, закрепляя ее. Она извивается, хрипит, выплевывая кровь, но ни звука не вырывается наружу. Лишь мокрое бульканье горла, не способного сложить слова. Я отхожу назад, разглядывая свое творение.

Это… Боже… настолько… невероятно совершенно, что невозможно будет не заметить.

Аннабель была лишь мимолетной тенью в сравнении с тем, что я здесь создал.

Как нелепа эта сентиментальность при сотворении нечто столь незабываемого! Образа, который выжжется в коллективной психике. Кошмара, поглощающего все прочие. Но истина заключается в другом: это творение принадлежит не только мне.

Розмари — истинная созидательница. Каждый искрящийся всплеск вдохновения, каждая лихорадочная фантазия — все это ее труд. Она изложила это в своих книгах задолго до того, как я воплотил написанное в реальность. Я лишь проводник, превращающий ее прозу в пылающую плоть. Вновь и вновь.

Мои губы кривятся в усмешке. Палец опускается на спусковой крючок, и запал вспыхивает огнем.

Ghost — Mary on a Cross

Пламя взвивается от дерева и змеями ползет вверх по телу Мэри. Она рвется в путах, рот распахнут в беззвучном крике, тонущем в реве музыки. Огонь пожирает ее одежду, превращает кожу в текучее месиво, воспламеняет волосы, которые пылают ослепительным факелом.

Позади нее жар охватывает машину. Топливо вспыхивает, и за считанные мгновения автомобиль превращается в ревущий ад, швыряющий в небо языки пламени и клубы дыма. Музыка заглушает все: треск дерева и костей.

Шедевр. В считанные секунды крест окутывается венком огня, и Мэри, привязанная к нему, пылает в самом сердце этого вихря. Запах горелой плоти смешивается с приторным ароматом ночной свежести.

Музыка грохочет над садом, врывается в каждый дом, в каждое спящее ухо соседей. Занавески раздвигаются, загораются огни, распахиваются двери. Голоса становятся громче, срываются в пронзительный вопль паники. Люди врываются в сад, кричат, зовут на помощь — хаос накрывает все вокруг. Полиция. Пожарные. Где-то вдали воют сирены. Но я уже давно направляюсь к следующей цели. Найти меня? Это из разряда невозможного. Ибо я не беглец — я художник.

И пока гротескная картина за моей спиной достигает кульминации, я уже исчезаю. Лишь огонь продолжает произносить мое имя.

Розмари

Песнь взрывает тишину моего сна. Никаких грез, лишь этот жестокий удар из ниоткуда. Оглушительно. Настолько мощно, что стены не просто дрожат — они вопят. Сердце взрывается в груди, и я инстинктивно срываю с себя одеяло. Дрожащими, мокрыми от пота руками хватаю домашние тапочки, впихиваю в них ноги и срываю с крючка пальто.

Часы показывают далеко за полночь — час проклятых, когда даже тени пробуждаются, а все живое пронизано зловещей тишиной. Совершенно не проснувшись, я выхожу наружу, холод тут же впивается в кожу. Голоса раскатываются по ночи; хаос из криков, возгласов и хриплого бормотания оглушает. Люди столпились перед домами, все смотрят в одном направлении — в сад Люсьена.

Я не могу дышать. Пламя жадно взмывает к ночному небу. Эта мелодия, эта песня разносится по улице словно насмешка, пока ее не заглушает взрыв. Мои ноги несут меня словно на удаленном управлении, шаг за шагом, пока жар не преграждает путь, становясь невыносимым. Кажется, будто моя кожа начинает гореть.

Затем я вижу это. Человек, туго привязанный к деревянному кресту в форме «Х». Конечности разведены и закреплены, а огонь уже пожирает одежду и плоть. Едкий запах горелого мяса пробирается в горло — меня мутит. Я хочу бежать, но взгляд прикован, как и жертва передо мной.

— О Боже… — слова — лишь шепот, когда я прижимаю ладонь ко рту. Полицейские сирены рассекают ночь, синий свет заливает сцену. Пожарные врываются в сад, вытаскивают шланги, а соседи вопят, и посреди этого хаоса я замечаю Люсьена. Он стоит всего в нескольких метрах, капюшон низко надвинут на лицо. Двое офицеров хватают его, заламывают руки за спину, молча надевают наручники. Он выглядит удивленным, словно не ожидал оказаться в центре всего этого. Но сопротивления не оказывает. Я остаюсь на месте, окаменев от шока. Затем чувствую чью-то руку на своем плече.

— Мисс, вы что-нибудь видели? — ко мне обращается полицейский, выражение лица серьезное, взгляд насторожен. Я открываю рот, но слова даются с трудом.

— Я… я только что вышла из дома. Я слышала лишь музыку… а потом это… — мой голос срывается, потому что увиденное навсегда врезалось в память. Он коротко кивает, что-то записывает, задает еще пару вопросов: знаю ли я этого человека, замечала ли раньше что-то подозрительное. Я киваю — слишком поспешно.

— Да, его зовут Люсьен… он… мой сосед, но… я никогда ничего подозрительного не замечала.

Он записывает мои ответы, протягивает мне визитку, и тут же отворачивается, спешит дальше. Я остаюсь на месте, наполовину окаменев.

Не знаю, как я оказалась снова перед своей входной дверью. Пальцы впиваются в ручку, словно в спасательный якорь посреди бушующего моря. Вокруг меня рушится мир, а мысли невольно возвращаются к Люсьену. Это был его сад. Я почти не знаю его, не представляю, кто он на самом деле и что может скрывать. Может ли он быть причастен? Но едва эта мысль формируется, ее тут же вытесняет другая — куда более пугающая, нелепая, как смех на похоронах.

А если… если за всем стоит Вэйл?

Мысль вспыхивает внезапно, но я тут же отгоняю ее. Прежде чем войти в дом, спотыкаюсь о порог и замираю на полушаге. На полу лежит стопка бумаг — аккуратно, точно на своем месте. Словно кто-то специально оставил их здесь, чтобы я нашла.

Желудок сводит так резко, что я задыхаюсь. Дрожащими пальцами хватаю листы. Белые страницы; на первой отчетливо видно: «Рукопись / Розмари Гарн: Я тебя помню».

Мое имя… это должно быть та самая рукопись, о которой говорила Нора… она здесь, она ЗДЕСЬ! Осторожно поднимаю бумаги и вхожу в дом. Быстро запираю за собой дверь, каждая косточка дрожит от страха и волнения. В этот момент вибрирует телефон: входящий видеозвонок от Джуны. Кладу рукопись на комод, пальцы все еще влажные от пота. Сердце бьется неровно, и ее звонок в этот поздний час кажется таким своевременным. Думаю, я не выдержала бы еще ни секунды в одиночестве.