— Я тоже скучала по себе, — признаюсь я, словно это признание может все разрушить.

— Тогда мы будем возвращать тебя по кусочкам. Сегодня — с кофе, завтра — с чем бы там ни понадобилось.

Я глубоко вздыхаю, вглядываясь в серое небо над крышами, и чувствую, что этот день, пусть и не вносит кардинальных перемен, но все же запускает некий процесс. Возможно, для начала этого достаточно.

Мила встает и замечает маленький магазинчик, будто собранный из всех возможных клише: в витрине — паутина, скелеты с горящими глазами и пластиковые летучие мыши, медленно колышущиеся от сквозняка. Мила восторженно вскрикивает:

— Туда! Немедленно!

Я предостерегающе поднимаю стаканчик:

— Если на меня там набросится ведьма, ответственность на тебе.

— Договорились. — Она берет меня под руку и тянет через порог.

Внутри нас окутывает запах резины, ткани, тыквы и аэрозоля для дымовых эффектов. Помещение битком набито костюмами, масками и банками с пластиковой кровью. Мила тут же бросается к ряду накидок, а я застреваю между двумя стеллажами. Над головой болтается маска клоуна с зашитым ртом. По спине пробегает холодок.

— Эй, глянь! — Мила приставляет к лицу вампирские клыки, которые явно велики для ее рта. Ее голос звучит невнятно, когда она ухмыляется: — Ну как, идет?

— Ты выглядишь так, будто сломала челюсть.

Она хохочет так громко, что маленький мальчик в

костюме зомби недоверчиво на нас пялится. Я иду дальше, проводя пальцами по полке с масками. В узком проходе между стеллажами я вдруг замираю. Сердце пропускает удар, когда я вижу его. Высокий мужчина, весь в черном, в этой проклятой светодиодной маске, которая в ярком неоновом свете магазина выглядит до жути устрашающе. Искусственная ухмылка, светящиеся линии… меня будто швырнуло в другое измерение.

Дыхание застревает в горле, пакет в руке хрустит от напряжения пальцев. На миг я снова там, в той ночи, когда все началось. Я не вижу магазина, не вижу переполненных стеллажей, только это лицо… нет, только эту маску.

— Розмари? — слышу я голос Милы, но он звучит откуда-то издалека.

А затем мужчина снимает маску. Это просто продавец. Со вспотевшим лбом и скучающим выражением лица.

Он кричит коллеге:

— Это последняя! В этом году почти все раскупили.

Я смотрю на него, будучи не в силах сразу отреагировать. Тело слегка дрожит, сердце колотится, а вокруг все идет своим чередом, будто ничего и не случилось. Мила сжимает мою руку, отводит чуть в сторону и показывает другие костюмы. Но в глубине души я понимаю: достаточно одного мгновения, одного неверного взгляда — и воспоминание схватит меня за горло.

Она указывает на следующий проход.

Скелеты с огромными зубами, кукольные лица с трещинами. Одна из кукол смотрит на меня настолько пустым взглядом, что мне приходится отвернуться.

— Вот это! — кричит Мила. Когда я оборачиваюсь, она держит перед собой короткое черное платье. Оно простое, с легкой каймой из кружева по краю.

— Оно идеально. Сексуально, но без намека на старание.

— Сексуально? Я думала, мы выбираем наряд на Хэллоуин, а не на свидание вслепую.

— Розмари, вся жизнь — это свидание вслепую.

Я закатываю глаза, но все же беру платье, только чтобы потом тайком повесить его обратно.

У кассы к нашим покупкам добавляются искусственная кровь, несколько свечей в форме черепов и, потому что Мила не смогла устоять, пара кошачьих ушек. Я собираюсь возмутиться, но она уже водружает их мне на голову прямо в магазине, а продавец сухо смеется, упаковывая покупки.

— Тебе идет, — говорит Мила, когда мы выходим на улицу.

— Ты имеешь в виду, что я выгляжу смешно.

— Нет. Серьезно. Хорошо смотрится. Наконец-то это снова ты… только чуть мрачнее.

Мы не торопясь направляемся к парковке, с пакетами в руках, и на пару минут становится легче. Словно все остальное не более чем иллюзия.

Вэйл

Воспоминания

Не знаю, что именно потянуло меня к этому шкафу. Возможно, запах старой бумаги. Может, тот единственный хаотичный уголок в ее маленьком мире, который так и не удалось привести в идеальный порядок. А может, какая-то часть меня просто знала, что там меня ждет нечто важное. Нечто, что наконец покажет, насколько глубоки ее раны.

Ведь порой вещи кричат, даже не издавая ни звука. И ее дневник вопил моим именем. Он лежал под стопкой старых книг, черный, из кожзаменителя, с чуть потрепанным краем. Почти незаметный, если не обращать внимания на мельчайшие детали. Ни замка, ни защиты. Созданный будто специально для того, чтобы я его нашел.

Конечно же, я забрал его, чтобы узнать все о своей королеве. Сейчас я сижу на полу в гостиной, прямо у полки, заполненной ее книгами. Открываю дневник. Ее почерк бросается в глаза. Это не почерк писательницы, а почерк ребенка.

То неровный, то украшенный цветочком или другим рисунком. Такой рассеянный и игривый, каким бывает только у детей. Я читаю всего несколько строк, и этого хватает, чтобы задержать дыхание.

Его пальцы на ее руке…

Его голос в темноте, когда она лежит в постели…

Угрозы…

Слезы…

Чувство вины…

Сегодня я сказала ему, что у меня болит живот.

Но он все равно пришел.

Он велел мне быть послушной.

Сказал, если я буду хорошей, то не будет больно.

От него пахнет леденцами.

Этими зелеными. Которые я никогда не любила.

МАМА👎

Он сказал, что я красивее мамы.

И что он любит меня больше всех остальных.

Кажется, я что-то сделала не так.

Но я не знаю, что именно.

Сегодня было уже в третий раз.

Потом мне чуть не стало плохо.

Но я сдержалась.

Он сказал, что нельзя оставлять следы.

Я снова молилась.

Чтобы завтра он не проснулся.

Я НЕНАВИЖУ

ТЕБЯ!

Сегодня я снова не смогла уснуть.

Потому что знала — он придет.

Он всегда приходит по ночам.

Когда бабушка спит, а настенные часы в прихожей громко тикают.

И вот он уже стоит в моей комнате.

От него пахнет потом.

Он говорит, что я должна молчать и быть послушной.

Но я ведь всегда послушная. Всегда.

Сегодня я впервые подумала,

что лучше бы мне больше не просыпаться.

Может, тогда бабушка это заметит.

Может, тогда она наконец обратит внимание.

Однажды я притворилась, что сплю,

но он все равно это сделал.

А потом сказал, что я не должна никому рассказывать.

Что иначе все разрушится.

Я не хочу, чтобы все разрушилось.

Перед глазами — красное, а все остальное погружается в черноту. Я не могу определить, сколько сейчас времени. Где-то тикают часы, но их звука не слышно, только собственное дыхание. Я застыл в темноте; лишь экран и маленькая лампа рядом источают свет. Но ярче всего сияют ее слова.

Сегодня я снова не смогла уснуть.

Потому что знала — он придет.

Я читаю это снова и снова.

Что-то внутри меня кричит, но крик не вырывается наружу. Ей было девять. Девять гребаных лет. Ребенок. Моя маленькая Розмари. Такая маленькая и такая чудовищно одинокая. Никто ее не услышал. Что он ей сказал? Чтобы была послушной? Я вырежу «послушная» у него на глотке.

Я захлопываю дневник и отталкиваю его прочь. Не в силах смотреть на него, поскольку перед глазами возникает ее лицо. Так ясно, так близко. Ребенок в своей постели, неподвижный и безмолвный, ждущий помощи, которой так и не будет. Вместо протянутой руки спасения — угрозы, леденящий холод и гнетущее молчание. Никто не прижал ее к себе. Никто. Но теперь ее обнимут, каждая напряженная от ярости мышца. В воздухе беззвучно застывает клятва: отыскать его и сломить.

Я перестаю слышать что-либо, лишь слово пылает перед внутренним взором: «Дедушка».

Я пробегаю глазами по абзацам, погружаясь в обрывочные фразы и детскую безысходность. В то, как она писала не литературным языком, а чистой паникой. Она спрятала это, заперла. Это не предназначалось для меня, и все же теперь принадлежит мне.