Шум улиц доносится глухо, словно сквозь вату. Но мой разум стучит яростно, безжалостно, в такт пульсу, который отдается вплоть до кончиков пальцев. Это не случайность, не оплошность, не мимолетная слабость. Она хотела этого, ненавидела меня в тот момент. Я выкрикиваю в шлем, в ночь, что обнимает меня холодным туманом: — ЧеРТ ВОЗЬМИ, ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ?!

Затем заставляю себя успокоиться, делаю глубокий вдох через нос, выдыхаю через рот. Пальцы медленно разжимают руль. Это — прошлое. Закрытая глава. Она желала моей гибели, но я выжил. А теперь верну то, что принадлежит мне по праву.

Люсьен думает, что держит меня на поводке, что я побегу, когда он свистнет. Думает, я примчусь, если он бросит кость. Хорошо. Я побегу. Но не к нему. Я бегу к ней.

Байк вновь взвывает, когда я срываюсь с места. Каждый метр приближает меня к единственной правде: Розмари принадлежит мне. Мой воздух. Мое сердце. Мой яд. И если он вообразил, что может хотя бы на миг прикоснуться к ней, ему предстоит узнать, что прикосновение может быть смертельным.

Улицы пустеют, дома становятся ниже. Я знаю путь, даже не глядя. Могу ехать вслепую, дышать вслепую, убивать вслепую, пока она остается целью.

Повороты рвут меня на части, искры летят, когда нога едва не касается асфальта.

И вот я сворачиваю на улицу, где стоит ее дом.

Сбавляю газ, мотор рычит глуше, и звук повисает в воздухе, тяжелый, как гром. Шины замедляются, мотоцикл плавно останавливается. Я слезаю, но шлем не снимаю. Вокруг тишина, лишь пульс отдается в моих ушах. Шаг, еще один. Гравий хрустит под ногами. Последние метры, и я замираю перед дверью.

Динь-дон. Я здесь, моя королева.

Розмари

Резкий звонок заставляет меня вздрогнуть, тело замирает на полудвижении. Еще до того, как затихает эхо звона, я уже знаю, что за дверью стоит Вэйл.

С пальцами, судорожно вцепившимися в ткань брюк, я бреду к двери. Ноги словно чужие, будто я ступаю по незнакомой земле. Взгляд в глазок подтверждает догадку: Вэйл.

Он неподвижен, плечи напряжены, словно перед схваткой; лицо скрыто под мотоциклетным шлемом. Он медленно поднимает руки, расстегивает застежки. Легкий щелчок, скрип, и вот его лицо открыто.

Конечно, я тут же открываю дверь. Влажные пряди обрамляют его лоб; кожа, отмеченная ветром, блестит. Но глаза приковывают меня, темные, пылающие, пронизывающие безмолвными вопросами.

Дверь захлопывается за нами. Шлем покачивается в его руке, затем он небрежно роняет его на пол. Глухой удар отзывается во мне эхом. Не успеваю осознать, что происходит, — он уже стоит прямо передо мной. Его взгляд впивается в меня, мрачный и одновременно жгучий.

Потом он наклоняется, обхватывает мое лицо и прижимается губами к моим. Это не поцелуй в привычном смысле — это приказ. Настойчивый, обжигающий, настолько всепоглощающий, что земля уходит из-под ног. Я пытаюсь ухватиться за воздух, за какую-нибудь опору, за саму себя, но тщетно. Когда он отстраняется, наши сердца бьются как единое целое.

— Почему? — выдыхаю я, все еще задыхаясь.

Я не знаю от него нежности — не такой, не этой, почти сладкой, но одновременно ранящей. Его взгляд сужается, темный и сверкающий.

— Из-за тебя. И потому что мне еще нужно кое-что уладить с твоим соседом.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем он.

— Что?!

— Люсьен.

Его имя бьет, словно удар.

— Он оставил комментарий: «Прекрасные слова прекрасной женщины».

Мир на миг теряет равновесие. Я открываю рот, но слова не идут.

— Это… это ничего не значит, — я слишком резко качаю головой. — Он просто хотел быть вежливым…

Вэйл хрипло смеется.

— Вежливым? И это все, что ты можешь сказать? — Он приближается, почти касаясь меня лбом. — Другой мужчина называет тебя прекрасной на глазах у всех, а ты оправдываешься тем, что он хотел быть вежливым?

— Потому что это правда! — Мой голос срывается, но я заставляю его звучать твердо. — Я не просила его об этом. Между нами ничего нет. И никогда ничего не будет.

Его рука сжимает мой локоть.

— Скажи это еще раз — так, чтобы я поверил.

— Между нами никогда ничего не будет, — я смотрю ему в глаза, хотя в моих уже горят слезы. — Никогда, Вэйл. Но ты не должен ничего ему делать.

Он издает звук — наполовину смех, наполовину рык.

— Ты будешь указывать мне, как реагировать на предательство?

— Это не предательство! Ты обвиняешь меня в том, что я не могу контролировать. Ты осуждаешь меня, потому что считаешь, что я принадлежу тебе. Но если ты убьешь его, то… то убьешь и то, что между нами еще осталось.

Его взгляд становится ледяным, будто я вонзила нож ему в сердце.

— Между нами нет ничего, Розмари, кроме того, что я тебе оставляю.

Я отталкиваю его, но он снова хватает меня, словно не в силах вынести даже сантиметр расстояния между нами.

— Отпусти меня, Вэйл! — Я упираюсь в его грудь, ощущая под ладонями твердые мышцы, чувствуя его жар. Он не отступает, вынуждая меня быть рядом лишь силой своего присутствия.

— Скажи еще раз. Скажи, что не хочешь его, — его голос — приказ, такой темный, что режет кожу.

— Я не хочу его! — Я снова толкаю его, на этот раз сильнее. — Но я не хочу, чтобы ты причинял ему вред.

Он хватает меня за запястье и притягивает обратно. Его дыхание касается моего лица, губы так близко, что в любую секунду могут обрушиться на мои.

— Ты принадлежишь мне. Только мне. Никто другой не смеет даже смотреть на тебя.

— Да! — кричу я, голос ломается от отчаяния. — Я принадлежу тебе, Вэйл. Навсегда. Вечно. Я сделаю все, что ты захочешь, отдамся тебе целиком, без остатка, но ты прекратишь причинять боль другим. Никаких игр, никаких смертей, никакой эскалации. Если ты хочешь меня — то только меня, и никого больше.

Его глаза сужаются, он молчит. На миг кажется, я попала в точку, что стало для него неожиданностью.

— Ты ставишь мне условие? — его голос — едва слышное рычание.

— Нет, — я смотрю на него в упор; слезы стекают по щекам, но я не смахиваю их. — Это единственная правда, что еще способна нас спасти.

Он сжимает губы, хватка на моем запястье становится крепче, почти до боли, словно он проверяет, не ускользну ли я снова. Но затем, медленно-медленно, отпускает. Его взгляд прожигает меня, горячий, непредсказуемый, будто он взвешивает: достаточно ли моего обещания, чтобы усмирить пламя внутри него.

Он долго смотрит на меня, так тихо, что я едва слышу собственное дыхание. Потом наклоняется, так близко, что его губы касаются моего уха:

— Если ты меня обманешь, он умрет первым. Когда он будет мертв, последуем мы оба.

По спине пробегает ледяной озноб. Я хочу отстраниться, хочу дистанции, но его взгляд держит крепче любых рук.

— Это твое обещание, Розмари, — он отстраняется, впиваясь в меня глазами, пылающими, как бездна. — Навеки. Навсегда. Так, что даже смерть не сможет нас разлучить.

Тишина после его слов невыносима. Я знаю: он говорит всерьез. Каждое слово.

И я знаю, что пути назад больше нет.

В горле встает ком. Вся ярость, все отчаяние рвутся наружу, но вместо крика я слышу собственный голос:

— Я ненавижу то, во что ты меня превратил. — Голос срывается, но я вижу, что слова ранят его. Его взгляд темнеет еще сильнее, губы сжимаются в тонкую линию. Затем он понижает голос, так глубоко, что тот проникает под кожу:

— Тогда ты знаешь, каково мне. Ты создала все это. Ты создала Вэйла Доусона — ту версию, которая не знает пощады. Версию, которая обращает все в пепел и руины. Из-за тебя.

Дыхание застревает в горле, но он не умолкает. Его глаза впиваются в мои, полные боли и ярости.

— Ты вообще осознаешь, что я собирался тебя убить? — произносит он без тени колебания. — Это правда. После того как ты оставила меня в том проклятом гостиничном номере… после того как ты хотела дать мне умереть… тогда я решил тебя прикончить.