Пошатываясь, бреду на кухню в жажде глотка воды, чего-то, что вернет меня в реальность. Но на пороге застываю. На столе лежит маленькая черная коробочка, похожая на шкатулку для драгоценностей.

Медленно приближаюсь, раздираемая любопытством и дурным предчувствием. И все же пальцы сами тянутся к коробочке, осторожно приподнимая крышку.

От увиденного кровь стынет в жилах. Я рефлекторно отшатываюсь, коробочка выпадает из рук, грохается на пол и раскрывает свое содержимое, влажно шлепающееся на плитку.

— О Боже…

Передо мной лежит гребаный человеческий язык. Сразу видно: его грубо отрезали. Темно-красный, еще влажный от крови. Кусок плоти, который когда-то говорил, чувствовал вкус, кричал, теперь лежит здесь — безжизненный, холодный, пугающе тихий. Серебряный пирсинг непристойно поблескивает на свету.

Воздух застревает в груди, из горла вырывается сдавленный, отчаянный крик. Шатаясь, я врезаюсь в стену, руки сами взлетают к губам.

Это… это не случайность… этот пирсинг… это Мэри. Колени подгибаются, но я хватаю телефон — мне нужна хоть какая-то разгадка, что-то, что докажет: я не сошла с ума. Дрожащими пальцами нервно открываю новостной сайт, ищу сообщение о происшествии двухдневной давности. И вот она — громкая строка:

Полиция подтвердила: найденная прошлой ночью в саду жертва — 27-летняя Мэри С. Тело имеет тяжелые ожоги. Особенно чудовищно, что перед смертью женщине вырезали язык.

Картинка сменяется фотографией Мэри, смеющейся, живой; ее язык с пирсингом игриво выглядывает между зубами. Я все еще сижу на полу, коробочка открыта рядом, телефон медленно выскальзывает из руки.

Это был Вэйл. Без малейших сомнений. Я знаю, что должна сделать. Должна взять телефон. Должна позвонить в полицию. Должна кричать, пока кто-нибудь не поверит.

Но я этого не делаю. Как и в прошлый раз. Перед глазами встают картины: лицо живой Мэри; затем ее тело на пылающем кресте. И глаза Вэйла. Эти глаза, которые всякий раз доказывают: он никогда по-настоящему не уходит.

Это похоже на игру, которую мы оба знаем, где давно распределили роли. Он охотится. Я молчу.

И как бы я это ни ненавидела, я знаю, что сделаю это снова. Могу сказать, что это страх. Могу утверждать, что не вижу выхода. Но правда жжет меня, как яд под кожей: часть меня хочет, чтобы он никогда меня не отпускал.

Я прижимаю ладони к лицу, мотаю головой. но это ничего не меняет. Я не могу его выдать. И именно это — мое самое тяжкое преступление.

Он не остановится, пока я не покорюсь ему, пока не стану принадлежать ему навсегда. И если это моя жертва, пусть будет так.

Вэйл

В нескольких шагах от ее дома мой байк прислонен к бордюру. Мотор молчит, на руле дремлет шлем. Сквозь тьму пробивается теплый свет из ее гостиной, ее силуэт скользит за занавесками.

Маленькую коробочку я оставил именно там, где она непременно ее заметит.

Откинувшись назад, я легонько постукиваю пальцами по рулю. В груди — ни тревоги, ни раскаяния, лишь твердая уверенность, что все идет как надо. Она не закричала. Не позвонила в полицию. Не попыталась меня выдать.

Во мне вспыхивает воспоминание о том дне — та же тишина, то же необъяснимое молчание.

Она знает: мы танцуем этот танец не впервые. Финал ей знаком. И все же она остается в плену, потому что носит меня в себе, так же, как я.

Мой взгляд прикован к дому. Я представляю, каково было ее лицо, когда она открыла коробочку. Шок, дрожь в руках, а потом — тишина. Вновь тишина. Она тяжелее тысячи признаний в любви, значительнее любого крика. Потому что молчание означает, что она уже давно приняла решение.

И на этот раз ей от меня не уйти.

Я дал ей время обнаружить мой подарок, прежде чем направиться к ее дому.

Дверь бесшумно скользит в сторону. Ни единого скрипа, который мог бы меня выдать. Замки, ее привычки, ее уязвимые места — все это мне знакомо. Этот дом всегда рад мне. Тишина окутывает меня, словно плащ. Мои шаги едва слышно касаются пола, пока я крадусь по коридору. Ее здесь нет, и все же она повсюду.

На столе лежит раскрытая книга, ждущая ее возвращения. В воздухе еще витает ее аромат. Она сидит за кухонным столом, перед ней — рукопись. Я замираю в тени, едва осмеливаясь дышать. Ее спина напряжена, как натянутый лук, готовый сломаться. Дыхание вырывается резкими, прерывистыми толчками.

Она читает лишь обрывки, осколки правды, и с каждым словом что-то в ней рушится, осыпается, как штукатурка со старой стены.

Я делаю шаг вперед, осторожно, но без колебаний. Ее плечо едва заметно вздрагивает: едва уловимый сигнал, что она мгновенно меня ощущает. Медленно она поднимает голову, и в тот миг, когда ее глаза расширяются, я теряю себя.

Это лицо — моя гибель и мое спасение одновременно. Каждая ее черта врезается в меня, и пока в груди вспыхивает любовь, я проклинаю ее за каждый шрам, что она мне оставила. Без слов я опускаюсь на место, словно той пропасти между нами никогда и не существовало.

Вижу, как ее губы чуть приоткрываются, будто ей нужно вдохнуть, чтобы выдержать мой взгляд. Эти губы… они целовали меня, умоляли, проклинали, и все еще хранят невысказанное, что держит меня в плену. Ее кожа кажется бледнее, чем прежде, тоньше, хрупче.

Я мог бы протянуть руку, коснуться ее, убедиться, что она реальна. Но остаюсь неподвижен, потому что знаю: любое прикосновение окончательно ее разрушит.

Я люблю ее. Я ненавижу ее. Я хочу обладать ею, поглотить, и в то же время мечтаю, чтобы никогда ее не встречал. Но сейчас, когда она сидит передо мной, все это теряет смысл. Все сжимается до единого мгновения, в котором я вижу лишь Розмари.

Розмари

Я едва осмелилась прочесть несколько строк из рукописи, но каждая въелась в сознание, словно ожог. Слова, которых я не писала. Слова, что все равно звучат так, будто родились во мне.

— Это был ты? — Мой голос дрожит, когда я обращаюсь к нему.

Он сидит напротив, расслабленно, ведь мы оба знаем ответ. Сама не понимаю, зачем спрашиваю; наверное… просто нуждаюсь в этом окончательном «да». Полумрак кухни поглощает половину его лица, но глаза светятся, как лезвия в лунном свете.

— Нет, — произносит он с безмятежностью, от которой я схожу с ума.

Я впиваюсь в него взглядом, запоминая каждую черту: слегка приподнятые брови, спокойный взгляд, губы, сомкнувшиеся в ровную линию после его слов. Ни единый мускул не дрогнул на его лице.

— Тогда кто? — Сердце колотится.

Его губы кривятся, будто пытаются сложить улыбку, но она остается незавершенной.

— Ты.

Кончики его пальцев скользят по моему предплечью, словно человек, ощупывающий старую, давно забытую карту. Первоначальная осторожность сменяется силой: хватка крепнет, вынуждая меня посмотреть на него.

— Ты не знаешь, как сильно я скучал, — шепчет он, почти касаясь моего лица; его дыхание щекочет кожу. — Каждую ночь я клялся забыть тебя. И каждую ночь ты возвращалась. В моих снах, мыслях… в моих проклятых костях.

— Это ложь. Я не писала этого, — настаиваю я, пытаясь вернуться к сути. Его признания — последнее, что мне сейчас нужно. Я жажду ясности в этом тумане из тайн.

— Напротив. Каждое слово. Каждая гребаная деталь. Это ты, Розмари. Твои мысли и то, что таится глубоко в твоем сердце.

— Нет…

Слезы подступают к глазам.

— Я… я не понимаю, что ты…

— Ты понимаешь, — прерывает он. Его взгляд впивается в меня, как ледяные иглы.

Нет слов, чтобы описать это чувство — сидеть напротив человека, чей взгляд медленно поглощает тебя, слой за слоем сдирая кожу, пока не останется лишь дрожащая сердцевина.

— Ты отрицаешь. Но в глубине души… ты знаешь каждое слово.

Буквы пляшут перед глазами, расплываются в туман, дыхание сбивается и торопится.

— Чего ты от меня хочешь?

Голова качается сама по себе, ладонь прижимается к бешеному стуку под ребрами, словно пытаясь загнать поднимающуюся панику обратно в ее логово. Он наклоняется ближе — так, что его дыхание касается моей кожи. Голос превращается в шепот, от которого по спине пробегает дрожь: