Мои руки дрожат от гнева.

Мне хочется закричать, но голос пропадает. Остается лишь жгучее желание что-то разрушить. Кого-то, кого я еще не знаю, но уже отчетливо вижу перед собой. Старого, морщинистого, отвратительно жадного. А рядом с ним — Розмари, такая крохотная и перепуганная этим монстром.

— Как ты мог с ней так поступить?

Я медленно поднимаюсь. Ноги будто налиты свинцом. В голове — буря, но все же я нахожу путь к компьютеру.

— Ну что ж, посмотрим, старик, — беззвучно шепчу я.

Это не займет много времени, так как я не новичок. В открытых базах данных его нет, но я нахожу следы. Все начинается с имени, которое Розмари однажды упомянула в дневнике. Оно всплывает в старом PDF-файле пенсионного фонда, запрятанное за тремя слоями устаревших систем защиты.

Отсюда нить тянется дальше: поставщик электроэнергии, реестр недвижимости, даже пожертвование католической общине. Я усмехаюсь, видя, как беспечно люди обращаются с данными, считая себя незначительными. Но никто не бывает незначителен, если хранит темную тайну.

В конце концов я нахожу и его адрес. Дом в Богом забытом захолустье в двести душ, из которых сотня наверняка уже мертва или в маразме. Место, где никому нет дела до других, потому что все заняты лишь тем, что кивают друг другу при встрече.

Я резко втягиваю воздух, увидев спутниковый снимок. Крохотный участок, заросший сад, почтовый ящик. Дорога едва заасфальтирована, почти не освещена и едва ли охраняется. Идеально. Но я не мчусь туда сразу. Хочу быть готовым. Хочу не просто найти его, а наблюдать. Хочу знать, как он живет. Когда дышит. Когда он один, а когда нет.

Через два дня мой автомобиль с тонированными стеклами стоит неподалеку от автобусной остановки, ведущей в деревню.

Ждать.

Наблюдать.

Стать невидимым в потоке остальных.

Сначала появляется его жена. Седоволосая, сгорбленная, несет сетку с яблоками. Выглядит добродушно, словно ни о чем не подозревает. Настолько невинная, что от этого почти больно.

Затем — он. Голос. Тот самый проклятый голос, что шептал по ночам, когда ей было всего девять. Слегка сгорбленная спина, неторопливая походка, но глаза… настороженные. Полные угрозы.

День за днем я наблюдаю за его обыденной жизнью. Они никогда не покидают дом вдвоем, он неизменно держится позади, всегда в одиночестве. Привычки отчетливо вырисовываются: момент, когда раздвигаются шторы, когда окно приоткрывается лишь на узкую щель, когда он усаживается на кухне с газетой. Лица, жесты, распорядок дня — все тщательно фиксируется, все продумывается. И постепенно становится очевидно, что он даже не подозревает, что грядущее уже невозможно остановить.

— Ты разрушил ее, — звучит мой голос, хриплый и шершавый от ярости. — И я уничтожу тебя.

Потому что любовь — это не всегда свет. Порой это проклятие, которое носят с улыбкой.

Вэйл

Воспоминания

Каждый четверг утром его жена покидает дом всегда в одно и то же время. Может, идет на кладбище, чтобы положить цветы на могилу сестры. А может, занимается какими-то пустяковыми делами в общинной управе. Это неважно. Главное, что она уходит, а он остается. Один.

Сегодня четверг. Какое везение.

Мой автомобиль припаркован в трех кварталах отсюда, остаток пути я прохожу пешком. Семь минут до его дома, где не лает собака и не загораживает дорогу забор. Ни единого признака того, что он осознает, насколько уязвимым становишься, когда веришь, будто прошлое не имеет памяти.

Я не звоню в дверь, а стучу в нее кулаком в перчатке.

Разумеется, он открывает, даже не спросив, кто за дверью. Пожилые мужчины, которым никогда не приходилось опасаться последствий, распахивают дверь без тени сомнения, не догадываясь, что порой за ней стоит сама судьба.

— Да, что вы хотели?

Вот он, этот мерзкий ублюдок. Голос хриплый, но твердый. Глаза слезятся, но достаточно ясные, чтобы разглядеть меня.

— Могу я вам помочь?

Я изображаю улыбку.

— Прошу прощения за беспокойство. Я из службы газового надзора. Мой коллега на прошлой неделе разговаривал с вашей женой, речь шла о вашей газовой магистрали. Всего лишь короткая проверка безопасности.

Он хмурится, тень недоверия ложится на его лицо. На мгновение он колеблется, и в эту секунду я опускаю взгляд, делая себя меньше. Старый трюк, который всегда срабатывает с такими мужчинами.

— Если вам неудобно, я могу назначить другой день. Но, честно говоря, у меня сегодня три дома, и я был бы рад закрыть этот пункт уже сейчас.

Он ворчливо отступает на шаг в сторону.

— Ладно, заходите. Только побыстрее, у меня не весь день свободен.

Какие у тебя могут быть дела, старый кусок дерьма?

Я переступаю порог, и дверь за мной захлопывается. Прихожая узкая, пропитанная запахом мастики и отсыревшей бумаги. Его жена, видимо, наводила здесь порядок, возможно, в отчаянной попытке вытравить грязь из стен. Но для этого давно уже слишком поздно.

— На кухню или в подвал? — спрашивает он.

— Кухня вполне подойдет. Мне нужно лишь ненадолго подключиться к основной магистрали.

Я следую за ним, разглядывая его спину, медленные шаги, слегка сгорбленные плечи. Мои руки спокойны и неподвижны, как гладь воды, хотя сердце бешено колотится о ребра. Больше всего мне хочется вырвать ему глаза. Медленно, невероятно медленно, пока не протянется длинная, влажная нить из нервных волокон, и тогда я оберну ее вокруг его шеи и придушу. С анатомической точки зрения это невозможно. Но мечтать пока еще никто не запрещал.

На кухне он останавливается и поворачивается ко мне.

— Итак? Что вам нужно?

Мой взгляд не колеблется под его взором, молчание между нами сгущается. Всего секунда, но этого достаточно, чтобы он почувствовал: что-то не так. Достаточно, чтобы в нем зародился вопрос: а не выходит ли этот визит за рамки безобидного визита инспектора?

— Вы все еще вспоминаете ее?

Он моргает, в его глазах мелькает растерянность. Затем в них прокрадывается подозрение.

— О чем вы говорите?

Я делаю шаг вперед, медленно, словно хищник.

— Вы не помните маленькие дрожащие ручки? Девочку, которая молчала, потому что вы пригрозили разрушить ее жизнь, если она кому-нибудь расскажет?

Его глаза сужаются.

— Кто вы, черт возьми?

— Я — тот, кто помнит.

Следующее предложение я держу на языке, как яд, который выпускают лишь в нужный момент.

— Я — тот, кто знает, что от вас пахло дымом. Что вы сначала сняли рубашку, а потом сказали ей быть послушной. Я — тот, кто знает, что она слышала, как вы очень тихо опускали ручку двери, чтобы никто не проснулся.

О, как прекрасно видеть, как краска сходит с его лица, когда я произношу эти слова. Он бледнеет. Я вижу, как слегка подкашиваются его колени. Подхожу ближе, так, чтобы он ощутил мое дыхание.

— Вы внушили ей, что это ее вина. Что она вас соблазнила. В девять лет. С плюшевой игрушкой в руках.

Он поднимает руки. Защита, страх… наконец-то.

— Это бред, я не знаю, кто вам наплел эту чушь, я…

Я тут же обрываю его:

— Она писала, что вы говорили ей, будто она особенная. Что она красивее своей матери. И что никто никогда не полюбит ее так, как вы. Узнаете эти слова? Нет? А я — да. Я перечитал их восемь раз. Восемь.

— Прекратите… — выдавливает он.

— Почему? Тяжело дышать, когда кто-то напоминает вам о вашей собственной мерзости? — шиплю я, тесня его к стене. — Она писала, что после третьего раза ее вырвало, а вы заставили ее убрать это, прежде чем кто-нибудь войдет в комнату.

Он пытается отступить и спотыкается о стул.

— Я ничего не делал, это все ложь…

— Она молилась каждую ночь, чтобы вы умерли. В девять лет. Кто молится в девять лет о смерти своего деда? — Я сухо смеюсь. — И знаете, что самое поразительное? Она никому ничего не сказала. Ни сестре. Ни матери. Вы украли у нее слова, пока у нее не осталось ни единого. И вы думали, что вам это сойдет с рук?