— Пожалуйста… я не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Я хочу, чтобы вы наконец узнали, что такое страх, — говорю я, и тут же следует удар. Без колебаний, без паузы.

Кулак врезается в боковую часть его головы, и он валится на пол, как мешок из плоти, вины и запоздалой расплаты. Никакого крика. Лишь глухой стук прошлого о каменный пол. Удар еще пульсирует в моей руке.

Он медленно заваливается на бок прямо передо мной, издавая хриплое, свистящее дыхание. Глаза полуоткрыты, застыв в узкой щели между сознанием и беспамятством. Именно там, где я и хотел его видеть.

Я медленно наклоняюсь, проверяя пульс. Слабый, но есть. Хорошо. Я не тороплюсь. Тишина растекается по кухне, как дым; слышно лишь тихое постукивание крана в раковине и его дыхание — поверхностное и дрожащее.

Я связываю его руки кабельными стяжками, затем набрасываю на голову одеяло. Теперь он просто объект. Тело. Ничтожная куча мерзости.

Я выношу его через заднюю дверь. Улица пуста. Да, сегодня удача действительно на моей стороне.

Я укладываю его в багажник, словно забытый багаж, который никто не станет искать.

Крышка захлопывается, и из темноты доносится звук. Сначала скулеж, потом хриплое клокотание. Я стучу по металлу:

— Тихо. Береги силы. Настоящий кошмар еще только начинается.

Последний взгляд, и вновь тишина. Путы сжимают его так крепко, что даже смерть не смогла бы подкрасться бесшумно. Надвинув капюшон на лицо, я занимаю место за рулем. Двигатель оживает.

Начинает накрапывать дождь, легкая морось оседает на лобовом стекле, превращая его в мутную пластину. Как будто мир раскинулся по ту сторону старого, заброшенного окна. Поездка протекает спокойно, обманчиво буднично, словно я направляюсь за покупками. Но внутри меня — абсолютная ясность и непоколебимая решимость. Ни тени сомнения, ни малейшего колебания. В голове крутится мысль, которая с каждым километром становится острее, как лезвие: хижина Розмари. Ее убежище. То место, где она находила дыхание, когда воздух вокруг становился невыносимо тяжелым.

Скоро ее страдания закончатся, и ее месть совершиться.

Я разблокирую телефон нажатием пальца и набираю на экране:

Детка, поторопись, у меня для тебя кое-что есть.

Затем нажимаю «Отправить» и улыбаюсь. Не как мужчина, который любит. А как тот, кто знает, что он только что сдвинул для нее целую вселенную.

Понимает ли она это? Возможно, нет. Пока нет. Но она почувствует.

Каждое гребаное решение.

Вэйл

Воспоминания

Трава у дерева примята, но не так, чтобы бросилось в глаза, а как от случайного прохожего. Я показал Розмари, что сделали мои руки. Ее лицо застыло маской, но взгляд впивался в меня, как раскаленное железо. Взгляд, который стоило бы заключить в раму, чтобы сохранить навеки.

Не разобрать, отмечен ли он страхом или свободой.

А может, и тем, и другим.

Дед мертв. Наконец-то. Но это еще не конец. Никто не должен спрашивать, где он, никто не должен его искать. Поэтому я возвращаюсь на старую фабрику.

Туда, где все началось, и где все закончится.

Тело больше не висит на дереве. Я снял его, поскольку не хочу, чтобы она видела его снова. Уж точно не в таком состоянии.

Добравшись до фабрики, я открываю багажник. В лицо ударяет тягучий сладковатый запах, но я не позволяю ему отвлечь меня. Я хватаю его, выволакиваю наружу, ощущая безжизненную тяжесть, и слышу глухой удар о землю. Если при этом ломаются кости — мне безразлично.

По частям затаскиваю его внутрь, сквозь гулкую пустоту здания, к лестнице, уходящей в подвал. Каждый шаг отзывается эхом. Там, внизу, в промозглом сыром полумраке, он и обретет свой последний приют.

Аннабель по-прежнему лежит там, неподвижная, ее тело уже тронуто тлением. Она не издает ни звука. Она не кричала, как остальные. Да и не могла, в конце концов.

Я «украсил» ее. На ее теле все еще болтаются ароматизаторы. Гротескная попытка преобразить смрад смерти в некое подобие торжественности.

Яблоко с корицей.

Сосна.

Ваниль.

И один зеленый, который я оставил из-за названия: «Frozen Breeze».

Впрочем, здесь скорее пахнет морозным разложением. На мгновение мелькает мысль: не добавить ли мишуру? Но даже у меня есть границы.

Скрестив руки на груди, я делаю шаг вперед.

— Еще не декабрь, а рождественские украшения и так чересчур переоценены, — бормочу я, в последний раз оглядывая ее.

Она стала мягкой, и в некоторых местах уже вскрылась. Кожа в отдельных участках отслаивается, плоть проминается при надавливании. Личинки распространились повсюду — крупные, жирные, белые твари, что извиваются между ее ребер и щек. Мгновнние меня подташнивает. Не из-за нее и не из-за того, что я делаю. А потому, что теперь мне еще придется заняться уборкой.

— Черт.

В этом-то и заключается подвох, когда занимаешься чем-то незаконным. Нельзя просто позвонить кому-нибудь или нанять клининговую компанию, чтобы они приехали и навели порядок. Нет… вся эта дрянь остается на тебе.

Я натягиваю перчатки, латекс плотно облегает пальцы.

Но, разумеется, нельзя обойтись без музыки. Тишина обернулась бы пустой тратой: она бы не возвысила грядущее, а лишь подавила. Поэтому я подхожу к радио и медленно поворачиваю регулятор, пока из динамиков не вырывается скрежет.

gloomy sunday — billie holiday

Я не отвожу от нее взгляда, пока музыка наполняет пространство.

— Узнаешь? — спрашиваю я, медленно обходя ее кругом.

Я прекрасно понимаю, что она не слышит меня и не может ответить. Но это неважно. Немного истории никому не повредит, даже мертвым.

— Автор этой мелодии — венгр Реже Шереш. Написал ее в тридцатых годах, в эпоху сплошного мрака. Говорят, эта песня толкала людей на самоубийство, настолько часто, что ее запретили. Газеты писали о трупах, рядом с которыми находили текст. Может быть, это просто легенда. А может, и нет. Но сама история доказывает, что в этой музыке скрыта сила.

Я приближаюсь, понижая голос:

— А потом пришла Билли Холидей. В сороковых. Ее голос сделал песню бессмертной. Она превратила песнь отчаяния в наследие, которое и по сей день, подобно яду, струится по венам.

Музыка окутывает нас, как вуаль. Я склоняюсь к ней.

— Эта песня уже многих увлекла в пропасть.

Инструменты готовы: клещи, болторез, топор. Я начинаю с нее. С Аннабель. Она лежит здесь уже слишком долго, наполовину укрытая пеленой тлена и насекомых. Ее рот лишь частично зашит, нити ослабли и разъедены разложением. Губы потрескались, потемнели и слегка приоткрылись. Ровно настолько, чтобы разглядеть пустоту, там, где исчез скорпион. Запах, вырывающийся из этой щели, впивается в дыхательные пути.

Мои пальцы вдавливаются в кожу ее руки. Та мгновенно поддается — липкая, влажная. Верхний слой отходит, словно тонкая перчатка; под ним обнажается разложившаяся ткань. Мне даже не требуется нож, поскольку плоть сама соскальзывает с костей, будто все сухожилия капитулировали. Суставы не хрустят, отделяясь с влажным рывком.

Я прикладываю топор к ее плечу. Удар проникает вглубь, но сопротивления почти нет. Слышится лишь глухое хлюпанье. Из раны сочится черная и густая жидкость, напоминающая перегоревшее масло; она тянется тягучими нитями между осколками костей и лезвием.

Когда я поворачиваю ее голову, полузашитый рот гротескно распахивается. Струя разжиженной мозговой массы вырывается из зияющей раны на виске, стекает по моей перчатке и капает на пол. Серая масса блестит — слизистая, пронизанная темными прожилками, а смрад поднимается горячим облаком.

Я просовываю руку под реберную дугу, тяну и проворачиваю. Органы превратились в рыхлые мешки. Местами они разорванны, их содержимое пачкает мои перчатки.

Один за другим я отделяю конечности. Кости негромко клацают, когда с них сползает плоть, и падают в вязкую смесь крови, гноя и трупного сока. Каждую отрезанную часть тела я укладываю в заранее приготовленные ящики. Пол под ногами уже скользкий, а останки прилипают к ботинкам, размазываясь при каждом шаге.