— Тихо, — холодно бормочу я, поворачивая ключ в замке зажигания. — Это только начало.

Мотор оживает, я беру управление в свои руки и включаю фары. Затем съезжаю с парковки в ночь. Никто не обратит внимания на машину, которая просто исчезает. Дорога пуста, и если знать короткие пути, это мне на руку.

Рядом со мной она извивается, сквозь ее губы прорывается жалкий звук. Я поглядываю на нее краем глаза. Голова прижата к окну, на виске поблескивает кровь. Она слишком слаба, чтобы сопротивляться.

— Знаешь, Мэри, — говорю я тихо, почти дружелюбно, — было глупо насмехаться над тем, кто для меня что-то значит.

Я переключаю передачу, скорость растет.

— Ты думала, это просто шутка… немного смеха. Но над ней никто не смеется.

На горизонте возникает фабрика. Это мой второй дом. Бетон, ржавые ворота, запах масла, который встречает меня, словно старый друг. Я въезжаю прямо внутрь и резко торможу перед входом. Ее голова бьется о спинку сиденья, и из нее вырывается тихий вскрик. Хорошо. Значит, она в сознании. Мне нужно, чтобы она была в сознании.

Выхожу, открываю пассажирскую дверь и хватаю ее. Она вдруг пытается меня ударить — слабо, нелепо. Удар коленом в живот, и она складывается пополам. Колени подгибаются, как размоченная бумага, пока мои пальцы впиваются в ее кожу, оставляя белые следы. Затем ее жестко встречает пол. Металлический запах ржавчины смешивается с маслом, вековая пыль взлетает при каждом шаге. Носки ее обуви прочерчивают узкие борозды в грязи. Дыхание вырывается короткими, влажными толчками.

— Хммм… — стонет она, толком не понимая, что с ней происходит. Что-то темное стекает с ее виска. Кап. Кап. Кап. Маленькие красные круги расцветают на сером фоне. Мышцы напрягаются под моими пальцами, вздрагивают и снова ослабевают.

— Вставай. — Я рывком поднимаю ее. Колени стукаются об асфальт, снова и снова.

Каждый шаг уводит нас глубже в здание, в коридор без видимого выхода. Жужжание неоновой лампы над столом пронзает тишину — назойливый звук, властвующий над пространством. Свет мерцает, словно знает, что сейчас произойдет.

Кушетка уже ждет нас — неподвижная и безжалостная. Меня забавляет эффективность этих дешевых освежителей воздуха, свисающих сверху.

Запах тления, обычно пропитавший этот зал, словно почти исчез, вытесненный искусственно-сладкими ароматами, которые могли бы напомнить о цветах. Какой циничный фарс. Там, где должен царить упадок, разыгрывается иллюзия обновления.

И посреди этой мистификации я швыряю ее на кушетку, крепко связываю ее руки. Она извивается, кричит теперь громче, но звук больше похож на звериный, нежели на человеческий.

Вот она лежит, все еще ловит воздух, все еще борется за жизнь.

— Идеально.

bobby vinton — blue velvet.

Я делаю глубокий вдох, поворачиваюсь к старому радиоприемнику и включаю его. Звучат первые такты. Веселая мелодия из эпохи, которая никогда не была моей. Песня шестидесятых — «Blue Velvet» Бобби Винтона.

Здесь могла бы неспешно танцевать пара, прижавшись щека к щеке, а в пяти метрах от них пила врезается в свиные туши, и визг механизма заглушает припев. Какая удачная мысль… пила… но ладно, сейчас нет времени. Возможно, в следующий раз.

— Останься со мной, — говорю я, отводя ее волосы в сторону. — Я хочу, чтобы ты все почувствовала.

Она пытается закричать, но из горла вырывается лишь сдавленное всхлипывание. Ее глаза — широко раскрытые, полные паники — впиваются в меня, моля о пощаде. Но «пощада» — слово, которого нет в моем словаре.

Я открываю ящик, где лежит идеально подготовленный нож. Когда я достаю его, лезвие вспыхивает холодным блеском.

Музыка продолжает литься — сладкая и до странности уместная.

Ее язык… этот проклятый пирсинг.

Как она играла с ним, как заставляла его щелкать, будто это символизировало власть.

— Покажи его мне, — шиплю я. — Еще раз. В последний раз.

Она давится, в панике мотает головой.

Я наклоняюсь, упираясь коленом в кушетку.

— Ты слишком много говорила, Мэри, и смеялась совсем не к месту. Тик-тик-тик… вечно это проклятое щелканье. — Прижимаю нож к ее губам, чувствуя, как она судорожно сжимает челюсти. — Открой рот.

Она плотно смыкает губы, будто это может меня остановить. Я холодно улыбаюсь.

— Хорошо. Тогда так.

Левой рукой хватаю ее за подбородок и грубо вдавливаю большой палец в сустав челюсти.

Мышцы напрягаются, она борется, давится, но я усиливаю давление до хруста. Она издает мучительный звук, задыхаясь, шипя между криком и хрипом. В этот момент я просовываю лезвие между ее зубов. Металл скребет по эмали, пока я медленно поворачиваю нож и загоняю острие между коренным зубом и чувствительной десной. Тут же выступает алая кровь — тонкие красные струйки, словно нежные паутинки, стекают по ее бледному, дрожащему подбородку.

Она давится, судорожно мотает головой, глаза широко раскрыты от смертельного ужаса, но моя рука жестко держит ее за челюсть. Нож является безжалостным рычагом, возвращающим ее под мой контроль, неизбежный, как зверь в капкане.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я продвигаю лезвие глубже, пока ее рот не раскрывается полностью — хочет она того или нет. Клинок блестит, прорезает путь, пока ее язык не оказывается полностью обнажен.

Ее взгляд встречается с моим — остекленевший от слез, струящихся по щекам. Она знает, что сейчас будет.

— Вот оно, — шепчу я, проводя ножом по пирсингу, пока металл не скребет о металл. — Твое жалкое украшение.

Она издает сдавленный стон, но я прижимаю лезвие к ее языку, ощущая, как плоть поддается. Ее ноги бьются о путы, веревки врезаются глубже в кожу, но у нее нет шансов.

— Не дергайся, — бормочу я, начиная вести острие по ее плоти. Она вздрагивает, издает приглушенное бульканье.

Я надавливаю — сначала едва заметно, лишь царапаю, затем мягко режу. Лезвие врезается в ткань, тут же выступают капельки крови. Она давится, пытается втянуть язык назад, но моя рука держит крепко.

— Не так быстро, — шепчу я. — Ты должна это почувствовать.

Я продвигаю лезвие вперед, миллиметр за миллиметром. Каждый нерв в ее теле вспыхивает; ее крики тонут в собственной крови. Звук — булькающий, невнятный, нечеловеческий — разносится по залу.

Она извивается, бьет головой в отчаянии, но спасения нет. Я ощущаю дрожь во всем ее теле, это паническое, судорожное метание, пока режу все глубже.

Пирсинг поддается, металл скребет по лезвию. Еще рывок. Еще разрез.

Затем плоть окончательно уступает. Влажный звук, отвратительное хлюпанье, и кусок падает на поднос рядом с кушеткой. Красное мясо, блестящее в свете, с серебряным пирсингом, словно гротескная корона.

Я поднимаю поднос, позволяя ее языку с уродливым металлическим украшением поблескивать в свете.

— Теперь ты наконец замолчала.

Глаза Мэри широко раскрыты, слезы неудержимо струятся по щекам. Она хрипит, кровь течет, все ее тело содрогается, но она еще здесь. Еще в сознании. Все еще заперта в собственном кошмаре. Прекрасно.

На заднем плане Бобби Винтон продолжает петь, нежно и меланхолично, словно посвящая нам двоим любовную серенаду.

— Музыка успокаивает, — говорю я, кладя нож обратно на стол. — Но только не тебя.

Мэри кричит — или пытается. Но из ее горла вырывается лишь булькающее, придушенное завывание. Беззвучнее любых оскорблений, что она когда-либо произносила. Мое творение.

Я провожу рукой по ее волосам, вытираю ладони о пряди, пока они не склеиваются от крови, затем разрываю путы. Вцепляюсь пальцами в ее руку, рывком поднимаю — до хруста костей под кожей.

— А теперь, — выдавливаю я, — мы создадим произведение искусства, которое будет преследовать полицию в их кошмарах.

Я отказываю ей в смерти. Каждая капля, брызжущая из ее разорванного горла, — урок. Ибо смерть — не конец, а избавление, которое она должна заслужить.

Она качается, как травинка на ветру: сгибается, выпрямляется, снова сгибается. Я подхватываю ее под руки, тяну вперед, но она сопротивляется, как непокорный мешок.