Все внутри вопит, призывая повернуть назад. Ничто из того, что ждет меня там, наверху, не принесет спасения. Но затем я вновь вижу перед собой лицо Люсьена и слышу слова Вэйла, холодные и безжалостные: «Если хочешь, чтобы с ним ничего не случилось…»

Церковь появляется в конце пути, черный силуэт на фоне серого неба. Кладка древняя, испещренная дождями; камни темные и шершавые, словно незаживающие рубцы. Вокруг здания тянется острый забор, ржавый и колючий, будто призванный отпугнуть всякого, кто пришел без дозволения.

Я толкаю скрипучую створку ворот и ступаю на заросший дворик. Мокрая трава хлещет по ногам, между камнями пробивается мох, а в лужах тускло отражается небо. Лишь добравшись по неровной земле до двери церкви, я кладу ладонь на тяжелое дерево. Дверь поддается с протяжным, скорбным стоном, который эхом разносится по помещению.

Внутри прохладно, в воздухе витает запах пыли, старого камня и едва уловимого остатка давно истлевшего воска. Скамейки пусты, потрескавшееся дерево несет на себе следы времени. Над алтарем висит покосившийся крест с потускневшим металлом. Каждый мой шаг отзывается эхом от стен, подошвы стучат по каменному полу, словно удары. Я задерживаю дыхание, жду, что что-то шевельнется, но все остается неподвижным.

— Вэйл?

В тот же миг я слышу звук сверху. Резко вскидываю голову, взгляд скользит по темным балкам свода, затем выше, к винтовой лестнице, ведущей в башню. Звук повторяется: лязг, возможно, шаг.

Сердце бешено колотится. Я знаю, что он там. Ноги несут меня вперед, хотя каждый инстинкт во мне вопит остановиться. Лестница узкая, камень влажный, перила холодные под моими пальцами. Каждый шаг наверх звучит как приговор, и чем ближе я подхожу, тем громче он становится.

Наверху тихо. Ни голосов, ни шагов, лишь слабое постукивание дождя по тяжелым дверям. Окна безжизненны, их разноцветные стекла не пропускают свет и выглядят неживыми глазами.

Я ненадолго замираю, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду. И вдруг слышу удар, за которым следует боль, огненной волной пронзающая мой череп. А потом… ничего. Только тьма.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я прихожу в себя. Секунды, минуты, может, часы. Все расплывается. Веки тяжелые, мир плывет, когда я пытаюсь их приоткрыть.

Пол подо мной холодный и твердый. Дыхание поверхностное, в голове стучит глухая пульсация. Когда взгляд проясняется, я вижу перед собой фигуру. Высокую, в черном, с лицом, скрытым за светодиодной маской, чьи глазницы мерцают резким светом. На контурах маски застыла циничная усмешка — та самая, что преследует меня месяцами. Сердце спотыкается, когда я узнаю его. Вэйл. Его фигура приближается, в руке — стакан, слабо поблескивающий в свете. В нем прозрачная жидкость.

— Пей.

Голос искажен, глух, будто доносится издалека. В горле пересохло, тело ослабло, сознание затуманено. Руки дрожат, когда стакан прижимают к моим губам. Я хочу сопротивляться, но не могу. Тело больше не подчиняется, воля хрупка, как бумага. Первый глоток прохладой стекает по горлу. Затем второй. На глаза наворачиваются слезы, жгущие изнутри, поскольку я знаю: у меня нет выбора. Я пью, пока стакан не опустеет.

Капля стекает по подбородку. Я не смахиваю ее. Просто смотрю в маску. В эту усмешку, высасывающую из меня последнюю надежду. Я чувствую себя плохо. Совсем плохо. Жар прокатывается по коже, а по спине одновременно ползет ледяной озноб. Выступает пот, руки неудержимо дрожат.

Внезапно желудок сводит судорогой, каждый вдох обжигает легкие, воздух застревает в горле. Кожа покалывает, одновременно немеет и болит, иголки пронзают руки. Сердце бьется неровно, спотыкается, грохочет в ушах. Начинается головокружение, свет меркнет, стены плывут перед глазами.

Из меня вырывается хрип. Ни крика, ни слова — лишь прерывистый звук. Паника пожирает меня быстрее любого яда, каждый удар сердца грохочет глухо и угрожающе.

Губы пересохли, в горле жжет. Слова с трудом прорываются наружу, надломленные, едва слышные:

— Пожалуйста… я… мне нужно воды.

Вэйл молча протягивает следующий стакан.

Несмотря на дрожь в пальцах, я хватаю его. Край стукается о зубы, но я пью. Глоток за глотком. Каждая капля проносится по мне, словно огонь. Слезы смешиваются с жидкостью, я уже не различаю, что идет изнутри, а что снаружи. Черт… нет. Мой взгляд скользит к нему, но он просто сидит напротив, спокойный и невозмутимый, будто это обычный вечер, какой у нас когда-то был. Как в те времена, когда все еще было в порядке. Но мы оба знаем, что в этом моменте нет ничего безобидного. Ни он, ни ситуация, в которой мы оказались.

Я чувствую подступающую тошноту. Чувствую: что-то не так. Снова и снова я словно теряю сознание, или мне так кажется. Тело начинает сводить судорогой.

Черт, что здесь происходит?

— Что ты сделал? — шепчу я так тихо, что это похоже на мысли вслух. Но он слышит. Под маской угадывается насмешливая улыбка — та, что одновременно влечет и разрушает меня.

— Я же говорил: ты никогда не сможешь меня оставить.

Мое сердце бешено стучит, не от страха, а от ярости и отчаяния. От осознания того, что уже слишком поздно.

— Почему? — голос срывается.

Он смотрит на меня с той холодной, спокойной нежностью, что с первой нашей встречи сводит меня с ума.

— Потому что ты сама об этом просила. Помнишь? Ты хотела освободиться от моей любви.

Горький смех срывается с моих губ, чужой, разбитый, будто не мой.

— Это не любовь.

Он наклоняется, его пальцы скользят по моей щеке.

— О, да. Это единственная любовь, которую я знаю.

Мои веки тяжелеют, тело обессилено — слишком слабо, чтобы принять правду, лежащую между нами. Я пытаюсь встать, пошевелиться, сделать хоть что-то, но тело не подчиняется. Мир начинает расплываться. Он поднимается и встает рядом. Я чувствую его тепло, дыхание на своей коже, когда он убирает прядь волос с моего лица.

— Ты будешь первой и последней, кого я когда-либо полюблю.

Мое сердце екает и замирает. Я должна была его ненавидеть. Должна была проклинать. Но остается лишь сожаление. А потом — ничего.

— Хотя бы покажи мне свое лицо. Я хочу видеть тебя, когда умру. Вэйл… — выдавливаю сквозь кашель.

Он ненадолго замирает. Мгновение тишины, такой тяжелой, что дыхание перехватывает. Затем медленно поднимает маску, и мир рушится.

Это… это не Вэйл.

— Люсьен?

Я не могу вымолвить ни звука. Тишина между нами тяжелей любых слов, застрявших в горле. Его улыбка остается холодной, самодовольной. Он слегка склоняет голову, наблюдает за мной с спокойствием, которое страшнее любой угрозы. Он упивается каждой секундой моего ужаса.

— Думаю, я очень неплохо его изображаю. Ты так не считаешь?

Его слова режут, пока до меня доходит: передо мной не Вэйл. Секунды тянутся бесконечно, я цепляюсь за мысль, что этого не может быть, что я ошибаюсь, что сейчас маска упадет и он исчезнет.

— Нет… — звук вырывается из меня — слабый, надломленный. — Ты не он.

Он тихо смеется, сдержанно, с оттенком веселья, почти с гордостью.

— Не волнуйся, все скоро закончится. Вэйл уже в пути, он тоже получил приглашение.

За спиной Люсьена я замечаю мерцающий красный огонек. Камера.

— Ты… ты дал мне яд? — слова с трудом срываются с губ, пальцы уже не кажутся моими.

Люсьен негромко смеется и наклоняется ближе.

— Яд? Да… ну, в некотором смысле. То, что ты выпила, действует медленно. Оно отнимает чувства постепенно. Сначала руки, потом ноги. Твое дыхание станет поверхностнее, сердце начнет колотиться — пока совсем не остановится. Ни милосердия, ни быстрой смерти. Только ожидание конца.

Меня душит спазм, слезы струятся по щекам.

— Почему…?

Он склоняет голову, почти задумчиво, словно сам размышляет, как лучше это объяснить.

— Ничего личного, Розмари. Пойми это. — Его голос звучит ровно. — Ты — средство достижения цели. Послание. У меня с Вэйлом незакрытый счет, а ты — единственный способ встретиться с ним там, где он сломается. — Он выпрямляется, взгляд остается ледяным. — Так что да, ты должна быть принесена в жертву. Не потому, что ты мне что-то сделала, а потому, что он любит тебя. И только потеряв тебя, он потеряет самого себя.