— Правду? Правда в том, что ты полгода спала с женатым мужчиной и теперь носишь его ребенка. Тут все довольно прозрачно.

Она вдруг резко наклонилась вперед.

— Он сказал, что это ошибка. Что у него ничего ко мне нет. Что он вернется к тебе.

Я замерла. Нет. Нет-нет-нет. Пожалуйста, только не это унижение. Только не еще одно.

— И ты решила прийти ко мне, — медленно проговорила я, — потому что тебя бросают?

В глазах Алины мелькнуло что-то злое. Резкое.

— Меня не бросают.

— Да ну?

— Я просто не позволю ему сделать из меня временную историю.

Вот теперь стало по-настоящему мерзко. Не потому что она беременна. А потому что я вдруг отчетливо увидела: для нее это тоже борьба. Тоже территория. Тоже мужчина, которого она не собирается отдавать. То есть мы обе сидим здесь не в поисках справедливости. А на руинах, где каждая пытается не остаться проигравшей.

— Тогда ты ошиблась адресом, — сказала я, поднимаясь. — Я не участвую в вашем конкурсе.

— Лера…

— Нет. Послушай теперь ты. Мне плевать, кого он выберет. Мне плевать, что он тебе обещал. Мне плевать, как ты будешь жить дальше. Но если ты еще раз появишься в моей жизни, я сделаю так, что тебе станет очень неуютно в этом городе. Ты меня поняла?

Она тоже поднялась. Медленно.

— Ты думаешь, я враг тебе.

— А ты нет?

— Нет. Твой враг — он.

Я посмотрела на нее и вдруг поняла, что больше не могу здесь находиться ни секунды. Потому что если останусь — либо дам ей пощечину, либо рассыплюсь на глазах у всех. Я развернулась и пошла к выходу. Ася поднялась мгновенно и догнала меня уже на улице.

— Что она сказала?

Я остановилась, вдохнула холодный воздух и только потом смогла выговорить:

— Она беременна.

Лицо Аси изменилось так резко, что я даже не сразу поняла — она не удивлена. Она в ярости.

— Я его убью.

И вот тогда я наконец заплакала. Прямо посреди улицы. Под вечерним московским небом. Красиво, да.

--

После новости о беременности Алины все внутри меня словно выжгло. Боль не стала сильнее. Она просто сменила форму. Если раньше она была рваной, живой, истеричной — как открытая рана, в которую постоянно попадает воздух, — то теперь стала другой. Глухой. Тяжелой. Как будто мне в грудную клетку залили бетон, и он медленно застывает.

Я почти не говорила. Ни в такси по дороге домой, ни у Аси на кухне, где она без конца ходила из угла в угол и материлась так изобретательно, что я временами даже ловила себя на желании записывать.

— Нет, ну ты понимаешь? — шипела она, наливая себе уже третий стакан воды, хотя пить не собиралась. — Он не просто мудак. Он системный мудак. Архитектурный. Монументальный. Таких в музей под стекло.

Я сидела на табуретке, обхватив ладонями холодную кружку с давно остывшим чаем, и смотрела в стол.

— Лера. Скажи что-нибудь.

— Что?

— Что угодно. Но не молчи так.

Я подняла голову.

— Я больше не чувствую себя живой, Ась.

Эти слова прозвучали так спокойно, что она тут же перестала метаться. Подошла. Присела напротив. Поймала мой взгляд.

— Эй. Не надо так.

— Я не про умереть. Я про… как будто во мне все выключили. Понимаешь?

Она очень медленно кивнула.

— Да. Понимаю.

И, конечно, понимала. Не буквально, но по-женски — да. Когда рушится не просто любовь, а представление о себе рядом с этой любовью, ты на время перестаешь узнавать собственное лицо.

— Ты будешь ему говорить? — спросила Ася тихо.

— О чем?

— О ребенке.

Я усмехнулась безрадостно.

— А зачем? Он, похоже, уже в курсе.

— Думаешь?

— Думаю, да. Иначе она бы не пришла ко мне с этой новостью как с козырем.

Ася стиснула зубы.

— Сука.

— Да.

Некоторое время мы сидели молча. Потом я вдруг спросила:

— А если бы я простила?

Она даже моргнула не сразу.

— Ты сейчас серьезно?

— Просто ответь.

Ася медленно выпрямилась.

— Тогда он бы понял, что можно все.

Я отвела глаза.

— Наверное.

— Не наверное. Точно. Сначала другая женщина. Потом ребенок от нее. Потом что? Скажет, что это случайно? Что он запутался? Что ты должна быть мудрее?

Я сжала кружку крепче.

— Он умеет говорить так, что я сама начинаю сомневаться в себе.

— Конечно умеет. Он взрослый умный мужик, который годами тренировал этот навык на тебе. Только ты почему-то называешь это любовью.

Больно. Но справедливо. Я опустила голову.

— Я не хочу быть слабой.

— Тогда не будь.

— Это легко звучит.

— А ты думаешь, сила — это когда легко? Нет. Сила — это когда тебя вывернули наизнанку, а ты все равно не идешь обратно туда, где тебя ломают.

Я молчала. Потому что знала: она права. И потому что правда всегда больнее поддержки.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Я специально не переворачивала его, будто так могла отсрочить неизбежное. Но неизбежное пришло само. Вибрация. Снова. Снова. Ася посмотрела на телефон, потом на меня.

— Не смотри.

Я посмотрела.

Матвей. 12 пропущенных.

Сообщения шли одно за другим.

> «Где ты?»

> «Лера, ответь.»

> «Я знаю, что Алина могла что-то сказать.»

> «Не верь ей.»

> «Нам нужно поговорить лично.»

> «Я еду к тебе.»

Я резко выпрямилась.

— Черт.

— Что?

Я молча развернула экран к Асе. Она выругалась так грубо, что даже мне стало легче.

— Так. Все. Спокойно. Он знает, что ты у меня?

— Не знаю.

— Если сунется — я его сама встречу.

— Ась…

— Нет. Я серьезно. Я давно хотела проверить, можно ли убить человека взглядом.

Меня снова пробило нервным смехом. И почти сразу — страхом. Потому что если Матвей действительно приедет, я не была уверена, что выдержу. Не его крик. Не его злость. Не его близость. Хуже всего — его спокойствие. Его умение говорить тихо, почти ласково, пока у тебя внутри все расползается по швам.

— Я не хочу его видеть, — прошептала я.

— Значит, не увидишь.

— А если…

— Никаких если.

Ася встала, подошла к окну и выглянула во двор.

— Машины его не вижу пока. Но это ничего не значит. Давай так: ты идешь в комнату и сидишь там. Если приедет — я говорю, что тебя здесь нет.

— Он не поверит.

— Это уже его проблема.

Я послушно поднялась. Тело было тяжелым, неповоротливым, как будто под кожей правда застыл бетон. В комнате Аси пахло ее духами, сухими цветами и книгами. Я села на край дивана и уставилась в стену. За дверью слышались ее шаги, звон чашек, шум воды из-под крана. Обычная жизнь. Удивительно, как она продолжается даже тогда, когда твоя разваливается на части.

Я просидела так минут двадцать. Может, час. Время расплылось. И все-таки он приехал. Я поняла это не по домофону — Ася сразу выключила звук, — а по тому, как изменилась тишина в квартире. По тому, как в прихожей звякнули ключи в ее руке. По короткому, злому выдоху. А потом услышала его голос. Глухо. За дверью. Но слишком узнаваемо.

— Ася, открой.

У меня мгновенно похолодели ноги.

— Пошел вон, — ответила она. Абсолютно спокойно.

— Мне нужна Лера.

— А мне — Нобелевка. И что дальше?

— Я знаю, что она у тебя.

— Значит, ошибся адресом.

— Ася.

— Матвей.

Пауза. Я сидела, вцепившись пальцами в диванную обивку, и не дышала. Он был здесь. За дверью. В нескольких метрах. И мое тело, предательское, глупое тело — уже реагировало. Сердце колотилось как сумасшедшее. В животе стягивалось. В груди болело. Любовь не умерла. Даже теперь. Особенно теперь.

— Я не уйду, пока не поговорю с ней, — сказал он.

— Ночуй под дверью. Мне не жалко.

— Это не шутки.

— Ты прав. Не шутки. Поэтому слушай внимательно: если ты еще раз припрешься сюда и будешь давить, я вызову полицию сама.

— Мне нужно объяснить.

— Ты беременной любовнице сначала объясни, кого именно из нас ты любишь по вторникам, а кого по четвергам.