--

На второй день Матвей нашел меня. Не физически. Пока нет. Но способ напомнить о себе выбрал точно в своем стиле — дорогой, эффектный, выверенный до мелочей. Утром в дверь Аси позвонили. Она как раз варила кофе, а я сидела на подоконнике в ее старой футболке и пыталась почувствовать хоть что-то, кроме тупой ноющей пустоты под ребрами.

— Ты кого-то ждешь? — спросила я.

— Нет.

Она пошла открывать, и через секунду я услышала ее голос. Очень ровный. Очень неприятный.

— О, как мило.

Я встала и вышла в прихожую. На пороге стоял курьер с огромным букетом белых пионов. Моих любимых. Сердце ударило где-то в горле и тут же сжалось. Потому что, конечно, он помнил. Конечно, знал. Конечно, бил именно туда.

— Лере Власовой, — прочитал курьер с экрана телефона.

— Не примет, — ответила Ася раньше, чем я успела открыть рот.

— Я сам решу, — тихо сказала я.

Она бросила на меня быстрый взгляд, полный раздраженной тревоги, но отступила. Я взяла букет. Он был тяжелый. Холодный. И пах так, что на секунду перед глазами всплыло прошлое лето: мы с Матвеем на даче у его знакомых, я с мокрыми волосами, босиком, в его рубашке, а на веранде в стеклянном кувшине — белые пионы, и он смотрит на меня так, словно я единственная женщина на свете. Я резко вернулась в реальность.

— Тут еще записка, — протянул курьер маленький конверт.

Я взяла его тоже. Закрыла дверь. И пошла с этим букетом на кухню, будто несла доказательство преступления. Ася молча наблюдала.

— Не открывай, — сказала наконец.

Я покрутила конверт в руках. Плотная белая бумага. Его почерк. Четкий. Мужской. С небольшим наклоном влево. Господи, я узнала бы этот почерк из тысячи.

— Если не открою, буду думать, что там, — ответила я.

— А если откроешь — будешь думать еще больше.

— Верно.

Я все же разорвала конверт. Внутри лежала маленькая карточка.

> «Я совершил самое страшное, что мог. Но это не отменяет того, что ты — любовь всей моей жизни. Пожалуйста, позволь мне поговорить с тобой. М.»

Я молча перечитала трижды. А потом так же молча сложила карточку пополам, еще раз пополам и бросила на стол.

— Ну? — спросила Ася.

— Он мудак с хорошим литературным редактором в голове.

— Это да.

Я смотрела на цветы и чувствовала, как внутри опять поднимается это мерзкое раздвоение. Одна часть меня хотела вышвырнуть букет в мусоропровод. Вторая — обнять его, уткнуться лицом в лепестки и разрыдаться. Потому что любовь, к сожалению, не умирает вместе с разоблачением. Ее вообще хрен убьешь быстро. Она, сука, живучая.

— Выкинуть? — сухо предложила Ася.

Я покачала головой.

— Нет.

— Оставишь?

— Нет. Отдам соседке снизу. У нее юбилей сегодня, кажется.

Ася вскинула брови.

— Неплохо.

— Я учусь.

И это была правда. Я училась дышать в новой реальности. Не быть той женщиной, которая готова хватать подачки любви с ладони мужчины только потому, что привыкла к его голосу, рукам и запаху. Я отнесла цветы соседке — милая пенсионерка Марина Петровна пришла в восторг и заохала так искренне, что на секунду мне даже стало легче. Как будто я не просто избавилась от букета, а вернула себе кусочек достоинства.

Когда вернулась, Ася протянула мне кофе.

— Теперь рассказывай честно, — сказала она. — Ты все еще хочешь, чтобы он пришел?

Я села напротив и долго смотрела в темную поверхность напитка.

— Да.

А потом добавила:

— Но не хочу, чтобы он меня снова сломал.

Ася кивнула.

— Вот. Это уже что-то.

Мы обе замолчали. Телефон, который я накануне снова включила, лежал на столе экраном вниз. Я вставила новую симку, но старый номер пока не отключала — по глупости, наверное. Или по трусости. Часть меня все еще ждала. Даже после всего. И, конечно, он позвонил. Вибрация по столу прошлась как нервный импульс. Я замерла. Имя на экране светилось почти издевательски. Матвей.

Ася молча смотрела на меня.

— Не бери, — сказала.

— Знаю.

Но я взяла. Потому что, видимо, мне все еще недостаточно было боли.

— Да.

На том конце провода сначала было молчание. Слишком долгое для нормального приветствия. Он, наверное, просто слушал, дышу ли я в трубку. Реальная ли.

— Лера, — сказал он тихо. — Спасибо, что ответила.

— У тебя тридцать секунд.

— Не клади трубку.

— Уже двадцать семь.

Он выдохнул. Я прямо увидела это — привычным жестом проводит рукой по лицу, хмурится, старается говорить спокойно.

— Я не знаю, как исправить то, что сделал.

— А надо было думать до.

— Я знаю.

— Тогда зачем звонишь?

— Потому что ты исчезла.

— Я не исчезла. Я ушла.

— Для меня это одно и то же.

Я невесело усмехнулась.

— Придется учиться различать.

Он замолчал на пару секунд.

— Где ты?

— Нет.

— Лера…

— Нет, Матвей.

— Я волнуюсь.

— Поздно.

— Это не поздно.

— Именно поздно. Очень поздно. На полгода поздно.

В трубке снова повисло молчание. Потом он заговорил неожиданно жестко:

— Я не отпущу тебя вот так.

Ася вскинула голову. Видимо, даже по моему лицу поняла, что тон сменился. А я вдруг абсолютно успокоилась. Ледяная вода внутри.

— Слушай внимательно, — сказала я. — Ты не в той позиции, чтобы что-то «не отпускать». У тебя нет на это права.

— Ты моя жена.

— Было время подумать об этом до того, как у тебя появилась любовница.

— Я не отказываюсь от тебя.

Я закрыла глаза. Господи, какой же он был до ужаса уверенный в себе. Будто моя жизнь — договор, который он может приостановить, но не расторгнуть без своего согласия.

— А я отказываюсь от тебя, Матвей.

В трубке стало очень тихо. Даже дыхания его не слышно. Я поняла, что впервые произнесла это вслух. И у самой внутри будто что-то глухо обрушилось. Он заговорил медленно. Почти шепотом.

— Не говори того, о чем пожалеешь.

— Ты опять все перепутал. Это не я тут должна жалеть.

— Я приеду.

— Нет.

— Да.

— Я вызову полицию.

— Не вызовешь.

Я открыла глаза и посмотрела в окно. На серое небо. На крыши. На чью-то кошку на подоконнике напротив.

— Еще раз попробуешь говорить со мной так, будто я твоя собственность, и я сделаю все, чтобы ты больше никогда в жизни меня не увидел. Ты меня понял?

Он тяжело дышал.

— Я люблю тебя.

Вот так просто. Прямо в трубку. После чужой постели. После чужой женщины. После полугода лжи. Как будто это все еще могло что-то значить.

— А я тебя больше не уважаю, — ответила я.

И отключилась. Руки дрожали. Сильно. Почти неприлично. Ася молча встала, достала из холодильника воду и поставила передо мной стакан.

— Ты как?

— Не знаю.

— Но звучала охуенно.

Я хрипло рассмеялась и выпила полстакана залпом.

— Мне страшно, Ась.

— Конечно, страшно. Он ломает привычный мир.

— Нет. Не только поэтому. Мне страшно, что я сорвусь.

Она села рядом.

— В каком смысле?

— В прямом. Что он приедет, обнимет меня, скажет все то, что умеет говорить… и я поплыву. Потому что я его люблю. Потому что мне больно. Потому что мне хочется, чтобы это все оказалось не таким грязным, как есть.

Ася долго молчала. Потом сказала:

— Тогда тебе нужно не быть одной, пока это не отпустит.

Я кивнула.

— И не встречаться с ним.

— Да.

— Вообще.

— Да.

— И не читать его сообщения.

Я горько улыбнулась.

— Тут сложнее.

— Значит, я заберу у тебя телефон.

— Ты тиран.

— Зато полезный.

Я снова рассмеялась. А потом вдруг поняла, что впервые за эти дни мне стало чуть-чуть легче. Не лучше. Не свободнее. Не менее больно. Но легче. Потому что кто-то рядом видел правду целиком — и все равно был на моей стороне.

--

На третий день после моего побега Алина написала мне сама. Это произошло так буднично, что сначала я даже не поняла, почему у меня в руках холодеет телефон. Незнакомый номер. Одно сообщение.