Потом снова посмотрела на мужа.

— Сколько?

Он не понял. Или сделал вид.

— Что?

— Сколько времени ты живешь на две жизни, Матвей?

— Лера…

— Не ври мне сейчас. Только не сейчас.

Он стиснул челюсть так, что на скулах заходили желваки. Я слишком хорошо его знала. Это означало злость. Не стыд. Не боль. Злость. На меня. Потому что я пришла не вовремя. Разрушила график. Испортила конструкцию, которую он так старательно строил.

— Полгода, — тихо сказала Алина.

Я перевела на нее взгляд. Она стояла бледная, с прямой спиной, и смотрела на меня почти с сожалением.

— Что? — переспросила я.

— Полгода, — повторила она. — Почти.

Мне показалось, пол уходит из-под ног. Полгода. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Пока я готовила ему ужины. Пока выбирала подарок на годовщину. Пока гладила его рубашки. Пока лежала у него на плече и думала, что усталость в его глазах — от работы. Полгода он спал с ней. И со мной. Я повернулась к нему.

— Это правда?

Он молчал. И этого молчания было достаточно.

— Понятно, — сказала я.

Потом нагнулась, машинально подняла одну ягоду с пола, посмотрела на нее, раздавленную, в пыли, и вдруг поняла, что сейчас меня вырвет. Не от боли. От унижения. Я резко выпрямилась.

— Знаешь, что самое мерзкое, Матвей?

Он шагнул ко мне.

— Лера, послушай…

— Нет. Это ты послушай. Самое мерзкое — не то, что ты трахал другую бабу. Мужики, оказывается, вообще существа не оригинальные. Самое мерзкое — что ты позволил мне прийти сюда с любовью. С клубникой. С этой идиотской бутылкой вина. Позволил мне быть смешной. Быть слепой. Быть счастливой.

— Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.

Я рассмеялась. Боже, как я смеялась. Тихо. Жутко. До мурашек.

— А как ты хотел? По расписанию? Во вторник, после ужина? Или через секретаря?

Алина отступила еще на шаг. Умница. Инстинкт самосохранения у нее работал лучше, чем у меня. Матвей потемнел лицом.

— Не устраивай сцен.

И вот тогда что-то во мне окончательно встало на место. С ровным щелчком. С жуткой ясностью. Я посмотрела на него так, как, наверное, никогда не смотрела.

— Сцен? Ты трахаешь другую женщину полгода, а сцену устраиваю я?

Он хотел что-то ответить, но я подняла руку.

— Нет. Молчи. Иначе я сейчас начну орать так, что сюда сбежится весь этаж. А потом вызову полицию, скорую, твою мать и съемочную группу заодно.

Он застыл. Потому что знал: я могу. Я глубоко вдохнула.

— Ключи.

— Что?

— Ключи от нашей квартиры.

— Лера, давай не сейчас…

— Сейчас.

Он полез в карман джинсов, достал связку и положил мне в ладонь. Я сжала металл так сильно, что зубцы впились в кожу.

— Спасибо.

И пошла к лифту. Он догнал меня в два шага, схватил за локоть.

— Лера.

Я медленно повернула голову.

— Если ты еще хоть раз дотронешься до меня без моего разрешения, я сломаю тебе пальцы. Клянусь.

Он отпустил. И в этот момент дверь квартиры осталась открытой, изнутри пахнуло чем-то домашним — жареным луком, стиральным порошком, мужским гелем для душа. Чужим счастьем на моем месте. Двери лифта закрывались медленно. Я стояла внутри, смотрела ему в лицо и понимала только одно: я либо умру этой ночью, либо рожусь заново.

--

Домой я доехала на автомате. Не помню ни дороги, ни лица таксиста, ни номер машины. Помню только, как сидела на заднем сиденье, сжав в руке его ключи, и чувствовала, что ладонь ноет. Открыла кулак — на коже остались красные вмятины. Забавно. Боль в руке казалась даже приятной. Понятной. Конкретной. В отличие от того, что творилось внутри. Внутри было месиво. Кислота. Стекло. Огонь. Лед. И все сразу.

Я поднялась в нашу квартиру, открыла дверь и замерла на пороге. Тишина. Вот что убивает сильнее всего после предательства — тишина общего дома. Еще утром это было место, где я любила. Ждала. Жила. А вечером — просто стены. Мебель. Посуда. Воздух, в котором, как мне теперь казалось, уже давно не было правды.

Я медленно прошла на кухню, поставила сумку на стол, достала бутылку вина и уставилась на нее. Потом открыла шкаф, взяла бокал. Подумала. Вернула бокал на место. Не хотела пить. Хотела кого-то убить. Его. Себя. Ее. Ту версию себя, которая целый вечер улыбалась в лифте.

Телефон завибрировал. Матвей. Я смотрела на экран, пока имя не исчезло. Потом снова. Матвей. Снова не ответила. На третий раз я взяла трубку.

— Что?

На том конце была тишина. Секунда. Вторая.

— Лера…

Я закрыла глаза. Господи, какой же у него красивый голос. Даже сейчас. Даже после всего. Это тоже было унизительно.

— Говори быстро.

— Я еду домой.

— Нет.

— Нам надо поговорить.

— Нам надо развестись.

Он шумно выдохнул.

— Не начинай.

Я даже не сразу поняла смысл этих слов.

— Что?

— Я сказал — не начинай истерику, пожалуйста.

И вот тут меня накрыло по-настоящему. Я облокотилась о стол, потому что ноги вдруг стали ватными.

— Истерику? Ты сейчас серьезно? Это я, по-твоему, начинаю истерику?

— Ты на эмоциях.

— А на чем, блядь, мне еще быть, Матвей? На ромашковом чае? Я застала своего мужа с другой женщиной в квартире, куда он ездил «на совещания», и должна, по-твоему, говорить голосом автоответчика?

— Лера, прекрати орать.

— Я даже еще не начинала.

Он замолчал. Я слышала его дыхание. Ровное. Сдержанное. Будто это не он сейчас развалил мою жизнь.

— Это не случайная связь, — сказал он наконец.

Сердце у меня ухнуло вниз. Парадоксально, но до этой секунды во мне еще жила какая-то омерзительная надежда. Что это сиюминутная глупость. Пьяная ошибка. Секс. Грязь. Но не чувство.

— Вот как, — прошептала я. — Спасибо, добил.

— Я не хотел, чтобы так вышло.

— Да какая разница, чего ты хотел?

— Разница есть.

— Нет, Матвей. Разница была до того, как ты начал трахать ее за моей спиной.

На том конце провода кто-то что-то сказал. Женский голос. Тихо. Неразборчиво. Меня словно током ударило.

— Ты с ней?

Пауза.

— Да.

Я отняла телефон от уха, посмотрела на экран, словно не веря, что человек может быть настолько тупым, жестоким и бессовестным одновременно. Потом снова поднесла трубку.

— То есть ты звонишь мне после того, как я узнала про твою любовницу, и делаешь это при ней?

— Это временно.

Меня пробило смехом.

— Временно что? Твоя вторая жизнь? Или я?

— Не переворачивай.

— Да куда уж сильнее переворачивать, Матвей? Ты уже все перевернул. С мясом. С кровью. С корнем.

Я отключилась. И сразу же выключила звук. Телефон лег на стол экраном вниз.

Я стояла посреди кухни и медленно понимала одну вещь: самое страшное уже случилось. Женщина, которую любили и оберегали, умерла в тот момент, когда он сказал «я с ней». Осталась другая. Не лучше. Не сильнее. Просто другая. Та, которая теперь должна выжить. Я открыла холодильник. Закрыла. Открыла шкаф. Закрыла. Прошла в спальню. Остановилась у кровати.

На нашей постели было идеально натянуто покрывало. Подушки лежали ровно. На тумбочке стоял мой крем для рук и его книга, заложенная на семьдесят второй странице. Как будто нормальная жизнь не кончилась. Как будто он вернется, ляжет, уткнется носом мне в шею и скажет свое обычное: «Иди ко мне, маленькая».

От этой мысли меня скрутило. Я сорвала покрывало с кровати, потом простыню, потом наволочки. Сдернула все одним резким движением, как будто ткань была виновата тоже. Швырнула на пол. Открыла шкаф и достала чистое белье. Руки тряслись так сильно, что я еле заправила пододеяльник. Потом села прямо на голый матрас и уставилась в стену.

Мы познакомились, когда мне было двадцать два. Он был старше на девять лет, уверенный, спокойный, красивый той взрослой мужской красотой, от которой молоденькие девушки теряют голову без остатка. Не смазливый. Нет. В нем не было ничего мальчишеского. Только сила, деньги, холодноватое обаяние и взгляд человека, который знает себе цену. Я потеряла голову сразу. А он — позже. Или мне так казалось.