Теперь я сидела на кровати, обхватив себя руками, и спрашивала пустую комнату:

— Это ведь не я, да? Не потому что я плохая? Не потому что мне чего-то не хватило?

Ответа, разумеется, не было. Но именно тогда я впервые поняла страшную женскую правду: когда тебе изменяют, ты почти всегда сначала ищешь вину в себе. Недостаточно красивая. Недостаточно интересная. Слишком доступная. Слишком привычная. Слишком тихая. Слишком любящая. Слишком.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная девушка с сухими губами и сумасшедшими глазами. Светлые волосы растрепались, тушь слегка осыпалась под нижними ресницами, помада почти стерлась. Я была красивая. Правда красивая. И в ту ночь впервые за много часов это не принесло мне никакого облегчения. Потому что изменяют не только некрасивым. Изменяют любимым. Удобным. Верным. Нежным. Лучшим. Просто потому, что могут.

Телефон снова зажужжал. На этот раз сообщение. Я знала, что не надо смотреть. Но посмотрела.

> «Я люблю тебя. Пожалуйста, дождись меня дома. Нам надо все обсудить».

Я перечитала дважды. Потом еще раз. И вдруг меня накрыла такая ярость, что перед глазами потемнело. Любит. Он любит меня. И живет полгода с другой женщиной. Какая же чудовищная, растяжимая, бесстыжая штука это слово в мужском исполнении. Люблю — и предаю. Люблю — и вру. Люблю — и делю тебя с другой. Люблю — но не выбираю.

Я медленно набрала ответ.

> «Не приходи. Иначе я вызову полицию».

Отправила. Села на пол спиной к кровати и только тогда наконец заплакала. Не красиво. Не тихо. Не кинематографично. Меня просто рвало слезами. Так, будто из меня выходила вся жизнь, которой я жила последние два года.

--

Утром я проснулась от звука домофона. Сначала даже не поняла, где я. Почему болит шея. Почему щеки стянуты солью. Почему свет такой злой. Потом вспомнила. И стало хуже, чем ночью. Предательство особенно страшно утром. Потому что ночью можно хоть немного надеяться, что это кошмар. А утром реальность приходит с чистыми зубами и говорит: нет, милая. Это твоя жизнь теперь.

Домофон трезвонил настойчиво. Я с трудом поднялась с пола — так и заснула, прислонившись к кровати — и пошла в прихожую.

— Кто?

— Лера, открой.

Матвей. Я закрыла глаза и прислонилась лбом к стене.

— Уходи.

— Открой, пожалуйста.

— Уходи.

— Я не уйду, пока ты не откроешь.

— Это проблема твоего свободного времени.

Он замолчал на пару секунд, потом сказал:

— Тогда я поднимусь.

По спине прокатился холод. Я нажала кнопку и рявкнула:

— Только попробуй.

Потом отскочила от трубки так, словно она могла обжечь. Секунд тридцать было тихо. А потом — стук в дверь. Тяжелый. Короткий. Уверенный. У меня внутри все сжалось. Он знал коды от всех замков, разумеется. И от ворот, и от подъезда, и от двери. Это была его квартира тоже. Его дом. Его территория. Как же быстро женщина перестает чувствовать себя хозяйкой там, где ее предали.

— Лера, открой.

Я не отвечала.

— Пожалуйста.

Стук снова. Потом еще. Я стояла посреди прихожей босиком, в вчерашней одежде, с опухшим лицом и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное. Не страх. Не боль. Злость. Чистая, ясная, ледяная. Я распахнула дверь резко, так что он даже качнулся на шаг назад.

Матвей стоял на пороге с тем лицом, которое всегда действовало на меня безотказно: усталый, виноватый, красивый. Серые глаза потемнели, волосы чуть растрепаны, щетина проступила сильнее обычного. На нем были джинсы и черное пальто, в руке — ключи от машины. Боже, как же я его любила. И как же хотелось влепить ему пощечину.

— Что? — спросила я.

Он медленно окинул меня взглядом. Опухшие глаза. Смятая одежда. Голые ступни. Понял, видимо, что ночь у меня была примерно такой же чудесной, как у него. Хотя нет. Не такой же. У него ночью была она.

— Можно войти?

— Нет.

— Лера, не начинай.

— Ты уже второй раз за двенадцать часов говоришь мне эту фразу. Очень удобно. Сначала ты трахаешь любовницу полгода, потом являешься ко мне домой и просишь не начинать.

Он стиснул зубы.

— Я не хочу ругаться на лестничной клетке.

— А я не хочу разговаривать с мужчиной, который провонял чужой женщиной.

Это был удар наугад. Но по тому, как дрогнули его ноздри, я поняла — попала. Матвей провел ладонью по лицу.

— Я не ночевал у нее.

— Какая принципиальная разница. Медаль тебе выдать?

Он взглянул на соседнюю дверь, потом снова на меня.

— Лера, пожалуйста.

Это пожалуйста было самым опасным. Потому что именно на таком его тоне я всегда сдавалась первой. Я молча отошла в сторону. Он вошел. Не разуваясь прошел в гостиную, остановился, огляделся. Словно тоже впервые видел нашу квартиру после случившегося. Словно не понимал, имеет ли еще право тут находиться. Я закрыла дверь и осталась стоять у прихожей.

— Говори.

— Ты можешь хотя бы сесть?

— Нет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Хорошо. Я виноват.

Я усмехнулась.

— Вот это поворот.

— Я серьезно.

— А вчера был несерьезно виноват?

— Перестань, Лера.

— Нет, это ты перестань говорить со мной так, будто я капризный ребенок.

Он чуть повысил голос:

— А как мне с тобой говорить, если ты не даешь вставить ни слова?

Я шагнула к нему.

— А что ты хочешь сказать, Матвей? Что все сложно? Что ты запутался? Что не хотел делать мне больно? Что у вас все началось случайно? Господи, да я могу сама за тебя произнести весь этот тухлый набор фраз.

Он молчал. Я рассмеялась.

— Что и требовалось доказать.

— Я не люблю ее.

И вот на этой фразе мое сердце, идиотское, предательское, все еще любящее сердце — дрогнуло. Потому что именно это мне хотелось услышать. Какой же унизительной бывает надежда. Я обхватила себя руками покрепче и спросила:

— Но спишь с ней.

— Да.

— Полгода.

— Да.

— И не любишь.

— Нет.

— А меня любишь.

Он посмотрел мне в глаза.

— Да.

Я отвернулась. Потому что если бы смотрела на него еще секунду, я могла либо заплакать, либо броситься ему на шею, либо ударить. А может, все сразу.

— Уйди.

— Лера…

— Уйди.

— Мы не закончили.

— Мы закончили вчера, когда ты вышел из-за спины другой женщины в домашней футболке.

Он шагнул ко мне.

— Я не хочу тебя терять.

Я медленно повернулась.

— А ты уже потерял.

— Нет.

— Да.

— Я еще здесь.

— Телом — да. Но это, как выяснилось, вообще ничего не значит.

Он вцепился пальцами в переносицу, будто у него начинала болеть голова.

— Что ты хочешь от меня сейчас?

Вопрос был настолько чудовищный, что я даже сначала опешила.

— Что я хочу?

— Да.

— Ты серьезно не понимаешь?

— Я хочу понять, как это исправить.

— Исправить? — переспросила я. — Ты думаешь, измену можно исправить? Как? Химчисткой? Новыми цветами? Путевкой на море?

— Не передергивай.

— Я не передергиваю, я пытаюсь понять глубину твоего идиотизма.

Он резко подошел ко мне почти вплотную.

— Хочешь правду? Я облажался. Я запутался. Я не собирался уходить от тебя. И не собираюсь.

Я подняла на него глаза.

— Какая щедрость.

— Да хватит язвить!

— А ты прекрати вести себя так, будто осчастливил меня своим выбором! — сорвалась я. — Ты не уходишь от меня? Спасибо, Матвей, низкий поклон. А то я уже испугалась, что мой изменяющий муж выберет не меня!

Он схватил меня за плечи. Инстинктивно. Резко. Я дернулась так, будто меня ударило током. И замерла. Потому что в этот момент меня вдруг осенило. Я посмотрела на него очень внимательно. На эти руки. На этот взгляд. На мужчину, которого любила, которому доверяла жизнь, тело, будущее. И вдруг поняла страшную вещь: я его больше не чувствую безопасным. Вообще. Ни одной клеткой.