— Потому что он выбрал меня, — сказала наконец.

Макс молчал.

— После тебя мне хотелось чего-то… устойчивого. Понимаешь? Чтобы без качелей. Без неизвестности. Без этого вечного чувства, что я должна заслужить любовь.

Я усмехнулась и добавила:

— Иронично, да?

— Очень.

— Он был надежным. Спокойным. Большим. Рядом с ним я чувствовала себя защищенной.

— А сейчас?

Я подняла на него глаза.

— Сейчас я понимаю, что защита и контроль — не одно и то же.

Он кивнул.

— Хорошо понимаешь.

— Поздновато.

— Лучше поздно, чем в сорок пять с ипотекой, двумя детьми и любовницей на соседней улице.

Я рассмеялась и тут же почувствовала, как к глазам подступают слезы. Вот ведь подлая штука — алкоголь. Размывает границы между смехом и плачем так быстро, что не успеваешь выбрать.

— Эй, — тихо сказал Макс.

— Все нормально.

— Нет.

— Я сказала, нормально.

— А я говорю — нет.

Я с силой потерла глаза ладонью.

— Меня бесит, что ты прав почти во всем.

— Меня тоже, если честно. Это новая, непривычная версия себя.

— Самовлюбленный.

— Немного.

И вдруг я спросила, не думая:

— Ты когда-нибудь меня любил?

Тишина в кухне стала густой, как кровь. Макс не шелохнулся. Вообще. Только взгляд изменился. Стало в нем что-то такое, от чего у меня моментально пересохло во рту.

— Не надо, — сказал он очень тихо.

— Почему?

— Потому что ты пьяна. И тебе сейчас не нужен этот разговор.

— А если нужен?

— Нет.

— Макс…

Он резко встал, взял наши бокалы и пошел к раковине. Плечи под свитером напряглись.

— Я не отвечу на этот вопрос сегодня, — произнес, не оборачиваясь.

И это был самый честный ответ из всех возможных. Я смотрела на его спину и вдруг поняла, что, наверное, знаю ответ и без слов. И это знание было опасным. Очень. Потому что одна разрушенная любовь за другой — не путь к исцелению. Это путь к новой пропасти. А падать я больше не хотела. Совсем.

--

Утром мне стало стыдно. Не за вопрос даже. За тон. За сам факт, что я позволила себе эту опасную, скользкую территорию между прошлым и настоящим. Между болью и потребностью быть увиденной. Между спасением и попыткой сразу привязать к нему смысл. Макс вел себя так, будто ничего не произошло. И именно это бесило сильнее всего. Он сварил кофе. Поставил передо мной тарелку с тостами. Ушел на созвон. Вернулся. Спросил: «Поедешь сегодня со мной в мастерскую? Или хочешь остаться?» Как будто вчера я не лезла к нему в душу с пьяными вопросами. Как будто между нами вообще никогда ничего не было.

Я сидела за столом, намазывала масло на тост и чувствовала себя полной идиоткой.

— Ты можешь хотя бы раз посмотреть на меня осуждающе? — спросила не выдержав.

Он поднял глаза от ноутбука.

— За что?

— За вчера.

— А что вчера?

Я прищурилась.

— Ты сейчас серьезно?

— Более чем.

Я отложила нож.

— Я задала тебе вопрос, на который нормальные люди не отвечают бывшим женщинам, сидя с ними на кухне после бутылки вина.

— Полбутылки.

— Какая принципиальная разница?

— Для биохимии большая.

Я закатила глаза.

— Невыносимый.

— Спасибо.

Я пару секунд смотрела на него, потом все-таки выдохнула:

— Ладно. Прости.

Он закрыл ноутбук.

— Не за что.

— Есть за что. Это было нечестно.

— Почему?

— Потому что я сейчас в таком состоянии, когда любое теплое слово воспринимается как… спасательный круг. А это опасно.

Макс долго смотрел на меня. Спокойно. Не мигая. Потом очень тихо сказал:

— Спасибо, что понимаешь.

И вот эта фраза — простая, честная, взрослая — одновременно и отрезвила, и ранила. Потому что да. Он тоже понимал. И не собирался пользоваться моей слабостью. Это было правильно. Это было достойно. И от этого притягивало еще сильнее.

— Я поеду с тобой, — сказала я, просто чтобы перестать смотреть ему в лицо слишком долго.

— Хорошо.

Его мастерская находилась в старом кирпичном здании во дворе бывшей фабрики. Пространство было невероятно красивым — бетон, свет, стекло, огромные столы, рулоны чертежей, образцы тканей, дерева и камня. В воздухе пахло кофе, пылью и чем-то творческим, что я всегда считала полумифом, пока не почувствовала сама.

— Ничего себе, — выдохнула я, входя.

Макс слабо усмехнулся.

— Нравится?

— Очень.

— Не ожидала?

— Если честно, ожидала увидеть мужское логово в стиле «я художник, я так вижу». А тут все… красиво.

— Спасибо, что невысоко оцениваешь мои эстетические способности.

— Это не невысоко. Это исторически обоснованно.

Он покачал головой, но уголок губ дрогнул.

В мастерской было еще трое человек — молодая девушка-дизайнер, бородатый инженер и очень серьезный парень с планшетом, который говорил исключительно короткими фразами и смотрел на меня так, будто пытался встроить в проект.

— Это Лера, — сказал Макс. — Несколько дней побудет у меня.

И все. Без объяснений. Без неловкости. Как будто это абсолютно нормальная фраза. И я вдруг очень остро почувствовала, насколько разными могут быть мужчины. Матвей в любой ситуации сначала думал бы, как выглядит картинка. Что подумают люди. Как это подать. Как сохранить контроль над впечатлением. Макс просто назвал факт. И пошел дальше работать.

Я сидела у окна с чашкой кофе, листала какой-то архитектурный альбом и впервые за последние недели чувствовала не только боль, но и… интерес. К пространству. К людям. К чужой работе. К чему-то вне собственного разрушения. Это было маленькое чувство. Совсем крошечное. Но живое.

В какой-то момент ко мне подсела девушка-дизайнер. Звали ее Инга.

— Простите за любопытство, — сказала она шепотом, — но вы жена Макса?

Я поперхнулась кофе.

— Что?

Инга покраснела.

— Нет? Ой, простите. Просто вы так…

— Как?

Она совсем стушевалась.

— Никак. Забудьте.

Я невольно рассмеялась.

— Нет, правда. Как?

— Просто он никого сюда не приводит.

Улыбка застыла у меня на губах. Вот так. Одной небрежной фразой чужой человек может вскрыть то, от чего ты так старательно отворачивалась.

— Я не его жена, — сказала я мягче. — И вообще никто.

Инга быстро закивала.

— Да, конечно. Простите. Лишнего сказала.

Но поздно. Лишнее уже поселилось у меня под кожей. Когда мы ехали обратно вечером, я долго молчала. Макс тоже не лез. Потом все-таки спросил:

— Устала?

— Немного.

— Голова болит?

— Нет.

Пауза. Я смотрела в окно, где город тонул в апрельских сумерках.

— Инга спросила, не твоя ли я жена.

Он на секунду сжал руль крепче. Почти незаметно.

— И что ты ответила?

— Что я вообще никто.

Сказала и тут же пожалела. Потому что это прозвучало слишком горько. Слишком по-настоящему. Он не ответил сразу. А потом произнес:

— Это неправда.

Я медленно повернула голову.

— Правда.

— Нет.

— Макс, давай без…

— Нет, Лера. Ты не «никто». Просто сейчас у тебя выбили почву из-под ног, и ты перепутала потерю роли с потерей себя.

Я молчала. Потому что внутри снова что-то дрогнуло. Тихо. Но сильно.

— Я была его женой, — сказала наконец. — И это, кажется, было главным, чем я себя определяла.

— Тогда самое время узнать, кто ты без него.

И вот тут мне вдруг стало страшно. По-настоящему. Потому что одно дело — говорить о разводе, побеге, новой жизни. А другое — реально признать: возможно, за пределами этой любви я себя не знаю. Совсем.

--

Матвей прорвался ко мне на семнадцатый день. Не лично. Пока нет. Через письмо. Настоящее, бумажное, запечатанное в плотный белый конверт, которое консьержка в доме Макса протянула мне с подозрительным видом и сказала: «Молодой человек просил передать лично вам. Очень настаивал». Молодой человек, конечно. Матвей в дорогом пальто и с лицом человека, которому привыкли открывать двери, для всех, видимо, был просто «молодым человеком».