Он заметил это тоже. Руки его медленно разжались.

— Лера…

— Не трогай меня.

Сказала я тихо. Очень тихо. Но он отступил на шаг. И в этой дистанции, в этом одном шаге назад, уже была пропасть.

--

После того как Матвей ушел, квартира перестала быть домом окончательно. Это произошло не в одну секунду. Не драматично. Без красивых финальных аккордов. Просто воздух поменялся. Все осталось прежним: диван в гостиной, бежевые шторы, моя чашка с отколотой ручкой, его рубашка на спинке стула, запах кофе в банке, баночка с корицей у плиты. Но во всем этом больше не было опоры. Только декорации. Только чужая жизнь, которую я по ошибке считала своей.

Я не ревела больше. Не металась. Не била посуду. Во мне включился какой-то пугающий, почти хирургический режим. Холодный. Четкий. Безжалостный. Я достала чемодан. Тот самый, темно-синий, с которым мы летали в Рим в прошлом октябре. Тогда мне казалось, что я никогда в жизни не была такой счастливой. Мы ели пасту в крошечном ресторане на Трастевере, Матвей пил вино и смотрел на меня так, что мне хотелось расплакаться от любви прямо в тарелку. В последнюю ночь мы почти не спали. Он шептал мне в шею, что когда-нибудь покажет нашему ребенку этот город. Нашему ребенку.

Я дернула молнию чемодана резче, чем нужно. Ткань внутри все помнила. Я — нет. Я больше ничего не хотела помнить. Сначала я просто собирала документы. Паспорт. Свидетельство о браке. Полис. Банковские карты. Немного наличных из шкатулки в комоде. Потом — белье, джинсы, свитеры, пару платьев, косметичку, зарядки, ноутбук. Я не думала, куда поеду. Знала только одно: здесь оставаться нельзя. Не потому, что Матвей придет. А потому что я задохнусь в этом воздухе раньше.

Телефон валялся на кухонном столе. Беззвучный. Экран загорался снова и снова. Матвей. Матвей. Матвей. На шестом звонке я просто выключила телефон. Тишина после этого стала плотной, почти физической. И очень правильной. Я сидела на полу у раскрытого шкафа, складывала футболки и вдруг замерла, уткнувшись лбом в колено. А если это ошибка? А если я сейчас уеду, а потом… Потом — что? Он раскается? Поймет? Выберет меня? Сотрет полгода лжи ластиком?

Я подняла голову и увидела на верхней полке его часы. Подарок отца на тридцатилетие. Матвей редко их носил, берег. И меня ударило простой, грубой правдой: ошибка — это оступиться один раз. А он полгода просыпался, ехал к ней, спал с ней, возвращался ко мне и каждый день заново выбирал ложь. Это не ошибка. Это образ жизни.

В этот момент зазвонил домофон. Я замерла. Потом второй раз. На третий я подошла к трубке.

— Да?

— Лерочка, это я, — услышала я голос свекрови и прикрыла глаза. — Открой, пожалуйста.

Вот только этого мне не хватало. Галина Андреевна была женщиной из тех, кого нельзя не уважать и невозможно по-настоящему полюбить. Сдержанная, идеально собранная, с прямой спиной и тем взглядом, которым можно было выправить осанку у половины города. Она никогда не кричала. Никогда не давила напрямую. Она просто умела смотреть так, что человеку самому становилось стыдно за любой эмоциональный жест. У нее был талант приходить именно тогда, когда я меньше всего хотела кого-либо видеть. Но я открыла.

Когда дверь распахнулась, она стояла на пороге в сером пальто, безупречно уложенная, с тонким платком на шее. В руках — бумажный пакет из кондитерской. Конечно. Она всегда приходила с чем-то правильным. Пирогом, лекарством, полезным контактом врача, списком юристов или советом, который никто не просил.

— Здравствуй, Лера.

Я молча отступила в сторону. Она вошла, разулась, посмотрела на чемодан у шкафа и на секунду поджала губы.

— Значит, это правда, — произнесла спокойно.

— А вы, выходит, уже знаете.

— Матвей позвонил мне.

Я коротко усмехнулась.

— Разумеется.

Галина Андреевна сняла перчатки, положила пакет на стол и повернулась ко мне.

— Я не пришла его оправдывать.

— Правда?

— Да.

— А что тогда? Сказать мне, что мужчины слабы? Что нужно быть мудрее? Что брак — это работа?

В ее взгляде что-то дрогнуло. Почти незаметно. Но я уловила.

— Нет. Я пришла сказать, что уезжать сгоряча — плохая идея.

Я рассмеялась. Не громко. Безумно устало.

— Вот теперь узнаю вас.

— Лера…

— Нет, Галина Андреевна. Давайте без тонких психологических маневров. Ваш сын живет на две жизни полгода. И вы правда думаете, что я сейчас должна сесть, попить с вами чай и обсудить, как не принимать поспешных решений?

— Я думаю, тебе нужно время, чтобы прийти в себя.

— Не в этой квартире.

Она оглядела спальню, будто тоже вдруг увидела этот дом другими глазами.

— Он сказал, что любит тебя.

— Он и ей, вероятно, что-то говорит. Голос-то один, язык тоже.

— Матвей не дурак.

— Это спорное утверждение.

На секунду у нее даже уголок губ дернулся, словно она хотела улыбнуться. Но тут же взяла себя в руки.

— Он совершил чудовищную вещь, Лера. Я не собираюсь делать вид, что это пустяк.

— И все равно пришли за него просить.

— Я пришла за тебя.

Я резко подняла голову.

— За меня?

— Да. Потому что сейчас ты не в том состоянии, чтобы принимать решения на руинах. А потом пожалеешь.

Я подошла ближе, почти вплотную.

— Скажите честно. Вы бы простили?

Галина Андреевна выдержала мой взгляд. Долго. Очень долго. Потом тихо ответила:

— Нет.

Воздух в комнате как будто качнулся. Я не ожидала. Вообще. Но я бы не делала следующий шаг в состоянии аффекта, — добавила она. — Вы сильнее меня. — Нет, Лера. Просто старше.

Я вдруг страшно устала. Так, будто последние сутки прожила не я, а кто-то другой, а мне досталось расплачиваться телом. Села на край кровати. Галина Андреевна опустилась в кресло напротив.

— Ты куда собираешься? — спросила она.

— Не знаю.

— Родители?

Я поморщилась.

— Нет.

— Подруга?

— Может быть.

Она кивнула, как будто отмечала варианты про себя.

— Деньги у тебя есть?

Мне стало почти смешно.

— Удивительно прагматичный вопрос для такой минуты.

— Самый правильный. Когда боль проходит, начинается быт. И вот он беспощаднее любой драмы.

Она была права. И это бесило меня еще больше.

— У меня есть свои накопления.

— Хорошо. Если понадобится помощь — скажи.

— С какой стати?

— С той, что ты моя семья, независимо от того, какой идиот мой сын.

Я замерла. В горле резко встал ком. Семья. Это слово в последние сутки звучало так грязно и фальшиво из уст Матвея, что я уже почти отвыкла воспринимать его всерьез. А тут — не смогла.

— Не надо делать из меня жертву, — тихо сказала я. — Я этого не вынесу.

— Я и не делаю. Я просто не хочу, чтобы ты осталась одна.

Господи. Вот только жалости мне и не хватало. Я отвернулась и потерла лоб.

— Я не останусь одна.

— Хорошо.

— И я не вернусь к нему только потому, что он ваш сын.

— Я и не прошу.

— Тогда зачем вы здесь?

Галина Андреевна некоторое время молчала. А потом сказала:

— Потому что я знаю своего сына лучше, чем ты думаешь. И если он что-то решил, он будет добиваться этого до конца. Даже если сам все разрушил.

Я вскинула на нее глаза.

— Это угроза?

— Предупреждение.

— Он что, считает, что может все исправить?

— Да.

Я коротко выдохнула. Конечно. Матвей вообще был из тех мужчин, которые уверены: любой кризис можно купить, уговорить, переждать, залюбить, перекрыть деньгами или красивыми словами. Он искренне не понимал реальности, в которой женщина может не вернуться. Не сдаться. Не простить.

— Тогда передайте своему сыну, — сказала я очень спокойно, — что в этот раз он опоздал.

Галина Андреевна медленно поднялась.

— Я ничего передавать не буду. Скажешь ему сама, если захочешь.

Она взяла свои перчатки, поправила платок, пошла к двери и вдруг остановилась.