И вот именно эта фраза сломала меня окончательно. Не предательство. Не ребенок от любовницы. Не пропавший брак. А простое разрешение — не держать лицо. Я поставила коробку на стол и разрыдалась. Снова. Как будто во мне теперь стояла бесконечная водяная скважина из боли. Макс подошел не сразу. Дал мне несколько секунд. Потом просто обнял. Без слов. Без лишнего. Крепко. Тепло. Очень осторожно. И я, уткнувшись лицом ему в грудь, вдруг с ужасом поняла, как давно меня никто не держал без попытки что-то получить взамен.

--

Я осталась у Макса на неделю. Потом еще на три дня. Потом перестала считать. Это не было похоже ни на роман, ни на побег с мужчиной, ни на странную взрослую авантюру. Скорее на карантин после внутренней катастрофы. Я жила в его спальне, он — на диване в гостиной. Утром варил кофе. Днем уезжал по работе или сидел за ноутбуком у окна. Вечером мы ужинали либо молча, либо разговаривали о чем угодно, кроме двух тем: моего мужа и нашего прошлого. Оба делали вид, что этих тем не существует. Иногда это даже работало.

Матвей продолжал искать меня. Я знала это по обрывкам новостей от Полины, по сообщениям Аси на новый номер, по редким звонкам его матери, на которые я так и не отвечала. Однажды он приехал к Асе снова. Потом — к моим родителям в Тулу. Потом еще где-то всплывал его водитель, расспрашивая общих знакомых. Меня это пугало и странным образом бодрило одновременно. Пугало — потому что я понимала: если найдет, будет давить. Бодрило — потому что впервые в жизни я не поддалась сразу. И это ощущение собственной выдержки было новым. Горьким. Но важным.

С Максом было… спокойно. Вот именно это слово я боялась признавать даже мысленно, потому что спокойствие рядом с мужчиной после измены кажется почти предательством памяти о боли. Но оно было. Он не лез ко мне в душу. Не расспрашивал, не анализировал, не говорил умных фраз. Иногда только спрашивал: «Ела?», «Спала?», «Хочешь пройтись?», «Тебе купить что-нибудь?». И этого было достаточно.

Иногда по ночам я слышала, как он ходит на кухню попить воды. Дом скрипел, холодильник гудел, за окном шумела редкая машина. Я лежала в темноте и думала, как странно повернулась жизнь. Когда-то этот мужчина был для меня источником болезненной, лихорадочной любви, от которой я не могла спать. А теперь стал местом, где я наконец засыпаю.

В один из вечеров мы все-таки вышли гулять. Без повода. Просто потому что мне уже становилось физически тесно в квартире и хотелось воздуха. Был апрель. Настоящий, злой, сырой московский апрель, где днем почти весна, а вечером все еще хочется жить в пледе и отрицать существование ветра. Мы шли вдоль бульвара, и я вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время не думаю о Матвее каждую секунду. Не потому что отпустило. Нет. Просто боль устала жрать меня круглосуточно и ненадолго ослабила хватку.

— Ты тише стала, — сказал Макс, когда мы остановились у киоска с кофе.

— Это плохо?

— Не знаю. Раньше ты говорила быстрее.

— Раньше я была моложе и глупее.

— Сейчас тоже местами.

Я возмущенно покосилась на него.

— Спасибо большое.

Он чуть улыбнулся. Очень слабо. И почему-то от этой почти незаметной улыбки у меня кольнуло под ребрами. Плохой знак. Очень плохой.

Мы взяли кофе и пошли дальше.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила я вдруг.

Он не ответил сразу. Смотрел вперед, будто выбирал слова из чего-то тяжелого и не очень приятного.

— Потому что тогда не помог.

Я замерла. Он тоже остановился. Ветер трепал пряди у моего лица, бумажный стаканчик грел пальцы, а внутри снова пошло это знакомое — старое, глухое.

— Макс…

— Не надо, — сказал он тихо. — Я просто отвечаю. Не больше.

— Но это было давно.

— И что?

— Ты мне ничего не должен.

Он посмотрел на меня очень прямо.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Макс сделал глоток кофе.

— Потому что могу.

И все. Никакой патетики. Никаких «я всегда любил тебя». Никаких исповедей. Снова это его взрослое, почти жесткое спокойствие. И мне вдруг ужасно захотелось хоть раз увидеть, как оно треснет.

— Ты изменился, — сказала я.

— Ты тоже.

— Нет.

— Да. Раньше ты бы уже трижды заплакала в таком разговоре.

Я невольно усмехнулась.

— Хочешь сказать, выросла?

— Хочу сказать — устала.

Попал. Как всегда попадал, когда не пытался быть красивым. Мы пошли дальше. И где-то через пару кварталов, совершенно без причины, Макс сказал:

— Я ненавидел его.

Я нахмурилась.

— Кого?

— Твоего мужа. Когда узнал, что ты вышла за него.

У меня чуть не выскользнул стакан из рук.

— Что?

Он пожал плечами, будто речь шла о погоде.

— Полина показала фото. Ты в свадебном платье, он рядом, весь такой правильный. Я смотрел и думал, что опоздал на жизнь, которую сам же просрал.

Я остановилась.

— Зачем ты мне это говоришь?

Он тоже остановился. Взгляд стал тяжелым.

— Не знаю.

— А я знаю. Не надо.

— Я ничего от тебя не хочу, Лера.

— Тогда не говори так.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Хорошо.

Но поздно. Потому что слова уже вошли под кожу. И самое страшное — часть меня отозвалась. Не любовью. Нет. Слишком рано. Слишком больно. Слишком все еще во мне жил Матвей. Но чем-то опасным. Женским. Тем, что просыпается, когда тебя впервые за долгое время видят не сломанной вещью, не проблемой, не обязанностью, а живой. Я резко отвернулась и пошла вперед. Макс догнал меня через несколько шагов, но больше не трогал тему. И правильно. Потому что, если бы тронул, я, возможно, не выдержала бы.

--

На десятый день меня нашла Галина Андреевна. Не знаю как. Возможно, Матвей все-таки давил на знакомых эффективнее, чем я думала. Возможно, Полина проговорилась. Возможно, у женщин вроде Галины Андреевны вообще есть какой-то отдельный внутренний навигатор на катастрофы собственного сына. Факт оставался фактом: утром, когда Макс уехал на объект, а я сидела одна на кухне в его футболке и пыталась заставить себя съесть йогурт, в дверь позвонили.

Я не собиралась открывать. Вообще. Но потом услышала ее голос:

— Лера, я знаю, что ты внутри. Открой, пожалуйста. Я одна.

И вот это «я одна» почему-то заставило меня встать. Открыла не сразу. Через цепочку. Она стояла на лестничной клетке в светлом пальто, безупречно прямая, но какая-то… уставшая. Сильно. Как будто за эти дни постарела лет на пять.

— Можно?

Я несколько секунд смотрела на нее. Потом сняла цепочку. Она вошла, огляделась, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление. Ну да. Старый дом. Мужская квартира. Чужая жизнь. Не того она, видимо, ожидала от бегства законной жены ее сына.

— Чай? — спросила я автоматически.

Галина Андреевна посмотрела на меня так, словно не ожидала этой вежливости. Потом кивнула.

— Да. Спасибо.

Пока я ставила чайник, она молчала. И это молчание было другим, чем в прошлый раз. Не собранным. Не стратегическим. Более человеческим. Я поставила перед ней чашку и села напротив.

— Как вы меня нашли?

— Через Полину.

Я усмехнулась. Конечно.

— Она знает, что вы приехали?

— Нет. И если хочешь, я не скажу ей, что была здесь.

Мне было все равно. Честно. Сил на злость по поводу утечек информации уже не оставалось.

— Что-то случилось? — спросила я прямо.

Галина Андреевна опустила ладони на чашку, будто грела пальцы.

— Да.

И сердце у меня неприятно дернулось. Первой мыслью было: Матвей. Попал в аварию. Напился. Умер. И я с ужасом поняла, что даже сейчас одна часть меня мгновенно рванула к нему — внутренняя, безусловная, несчастная. Но свекровь покачала головой.

— Не с ним.

Я неосознанно выдохнула. Она заметила. Конечно, заметила.

— У Алины угроза срыва. Ее увезли в больницу вчера ночью.