— Не езди.

— Я тоже так думаю.

— Тогда в чем проблема?

Я подняла на него глаза.

— В том, что если не поеду, буду думать.

Он молчал. И молчание это означало, что он понимает меня лучше, чем хотел бы.

— Я поеду с тобой, — сказал через секунду.

— Нет.

— Лера.

— Я не маленькая.

— Я этого и не говорил.

— Тогда не надо.

Макс подошел ближе.

— Ты поедешь одна к женщине, которая уже доказала, что может лезть в твою жизнь грязными способами. В больницу, где неизвестно, что тебя ждет. И хочешь, чтобы я спокойно остался дома?

— Да.

— Нет.

Я выдохнула.

— Ты невозможный.

— Зато рядом.

Это было нечестно. Совсем. Потому что после таких фраз мне хотелось либо ударить его, либо поцеловать. Ни то, ни другое делать было нельзя. В итоге мы поехали вместе.

Клиника была из тех, где даже воздух кажется дорогим и стерильным. Светлые стены, стекло, тишина, мягкие диваны в холле. Как будто люди тут болеют эстетично. Макс остался внизу.

— Напишешь, если что-то не так, — сказал.

— Хорошо.

— И недолго.

— Я поняла.

Он смотрел так, будто отпускал меня в логово, а не на третий этаж частной клиники. И, возможно, был прав.

Алина лежала в палате одна. Бледная до прозрачности, без косметики, волосы заплетены в косу. На тумбочке — вода, телефон, влажные салфетки и букет белых лилий, от запаха которых меня мгновенно затошнило. Она выглядела моложе. Беззащитнее. Обычнее. Не любовницей. Не соперницей. Просто женщиной, которой очень больно. Это почти обезоруживало.

— Спасибо, что пришла, — сказала она тихо.

— У тебя десять минут.

Алина кивнула.

— Я не беременела от него специально.

Я чуть прикрыла глаза. Господи. Конечно, с этого надо было начать.

— Мне все равно.

— Нет. Не все равно.

— Алина…

— Послушай! — почти сорвалась она, потом тут же сморщилась от боли. — Пожалуйста. Я врала. Про то, что ребенок точно его. Я не знала наверняка. Но мне нужно было, чтобы он остался.

Я смотрела на нее без выражения.

— Ты думаешь, сейчас меня это должно потрясти?

— Нет. Но есть еще кое-что.

Вот теперь я напряглась.

— Что?

Алина сглотнула.

— Он хотел уйти ко мне не из-за ребенка. Вообще не из-за меня. Он просто узнал, что ты не можешь иметь детей.

На секунду я перестала слышать вообще все. Шум кондиционера. Свой пульс. Ее голос. Только одна фраза. Ты не можешь иметь детей. Я медленно сделала шаг назад.

— Что?

Алина отвела взгляд.

— Я видела документы у него дома. Заключение врача. Твоя фамилия. Какие-то анализы. Он был в ярости в тот день. Сказал, что ты скрыла это от него. Потом пил. Потом приехал ко мне. После этого все… ускорилось.

У меня в ушах зашумело. Сильно. Так, что я едва различала ее дальнейшие слова.

— Я не знала, правда это или нет. Думала, вы разойдетесь в любом случае. Потом уже стало поздно. Потом я сама влезла так глубоко, что не выбраться…

Я смотрела на нее и понимала, что сейчас либо упаду, либо начну смеяться. Потому что это был какой-то уже запредельный уровень чужого вмешательства в мою жизнь.

— Я не бесплодна, — сказала я очень тихо.

Алина моргнула.

— Что?

— Я не бесплодна. У меня была операция в девятнадцать лет. После нее врач сказал, что могут быть сложности. Но никаких окончательных диагнозов не было. Матвей знал это.

Она побледнела еще сильнее.

— Боже.

Я вдруг поняла. Он не просто предал. Он еще и превратил мой страх в оружие. Использовал самое уязвимое во мне, чтобы оправдать свою измену даже перед любовницей. И что-то внутри меня — последнее живое, теплое, любящее — просто умерло. Беззвучно. Окончательно.

— Ты все? — спросила я.

Алина смотрела с ужасом.

— Лера, я…

— Ты все?

— Да.

— Тогда прощай.

Я вышла из палаты на прямых ногах, как будто ничего не произошло. Дошла до лестницы. Спустилась на пролет. И только там меня начало трясти. Так сильно, что пришлось вцепиться в перила.

Макс заметил меня сразу в холле. Встал. Подошел быстро.

— Что случилось?

Я посмотрела на него. Открыла рот. И поняла, что не могу говорить. Вообще. Ни слова. Потому что если начну — меня разорвет. Он ничего не спросил больше. Просто взял за локоть и вывел на улицу. Там, на холодном воздухе, я наконец смогла вдохнуть. А потом прошептала:

— Он использовал мой страх стать матерью как повод, чтобы трахать другую женщину.

Лицо Макса изменилось мгновенно. Я никогда не видела у него такого взгляда. Никогда. Именно в эту секунду я поняла: если Матвей сейчас появится перед ним, Макс его действительно ударит. И, возможно, впервые в жизни мне не захочется их разнимать.

--

В день суда шел снег. Настоящий, крупный, апрельский, нелепый снег, который тает еще в воздухе, но все равно успевает сделать мир белее и тише. Я проснулась раньше будильника. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока в комнате медленно светлело. Ни слез. Ни паники. Ни истерики. Только пустота. Та особенная пустота, которая приходит после слишком долгой боли. Когда внутри уже не воет, а просто звенит.

Макс не спрашивал, как я. Сварил кофе. Поджарил тосты. Поставил передо мной тарелку и сказал: «Ешь». Я послушно ела. Как ребенок, которого ведут на прививку. На мне был темно-синий костюм — пиджак и прямые брюки. Волосы я убрала в низкий хвост. Минимум макияжа. Хотелось быть не красивой. Хотелось быть собранной. Хотелось быть собой. Хотя я все еще до конца не знала, что это теперь значит.

Мы почти не разговаривали по дороге. В машине играла тихая музыка, за окном таял снег, люди шли по своим делам, как будто сегодняшний день не был концом моего брака. А он был. И, наверное, именно эта будничность происходящего убивала сильнее всего.

У суда Макс припарковался, заглушил двигатель и посмотрел на меня.

— Я с тобой до двери.

— Хорошо.

— Если станет плохо — выходишь сразу. Не геройствуешь.

— Я поняла.

Он кивнул и вышел первым. У входа уже стоял Матвей. Конечно. Черное пальто. Темный шарф. Осунувшееся лицо. Серые глаза, в которых сегодня было нечто новое — не злость, не давление, не растерянность. Отчаяние. Он увидел меня сразу. Потом перевел взгляд на Макса. И на секунду в его лице снова мелькнуло старое — мужское, жесткое, территориальное. Но он быстро взял себя в руки.

— Лера.

Я остановилась. Макс встал рядом, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его плеча даже сквозь пальто.

— Нам нужно поговорить до заседания, — сказал Матвей.

— Нет, — ответила я.

— Пять минут.

— Нет.

— Ты даже не дашь мне…

— Нет.

Голос у меня был ровный. Именно это, кажется, добило его сильнее всего. Он шагнул ближе.

— Ты правда поставишь точку вот так? После всего?

Я посмотрела ему в глаза. И впервые не почувствовала, что тону. Больно — да. Жалко — возможно. Но не тону.

— Не я поставила эту точку, Матвей.

Его лицо дернулось.

— Я облажался. Да. Я сделал ужасные вещи. Но мы были счастливы, Лера. Это же было. Неужели ты можешь так просто перечеркнуть…

— Нет, — тихо перебила я. — Не могу. Я не перечеркиваю. Я просто больше не могу жить внутри этого.

Он смотрел так, будто все еще надеялся уловить привычную слабину. Ту старую Леру, которая дрогнет, если надавить на правильную ноту. Но той Леры уже не было. Или почти не было.

— Я любил тебя, — сказал он вдруг.

Прошедшее время. Удивительно. Вот так одним глаголом человек может окончательно подписать все бумаги за суд. Я медленно кивнула.

— Я знаю.

— И люблю сейчас.

— Нет, Матвей.

— Да.

— Нет.

Он резко выдохнул.

— Ты не можешь решать за меня, что я чувствую!

Я посмотрела на него очень спокойно.

— Могу — по поступкам.

Эта фраза, кажется, попала точно. Он побледнел. Рот дернулся, будто хотел сказать что-то резкое, злое, больное. Но не сказал. Потому что в эту секунду открылись двери, и нас пригласили внутрь.