— Нет, — повторил он. — Тебе сейчас не нужны их истории.

Я усмехнулась.

— Ты иногда бываешь страшно категоричным.

— Стараюсь.

Я поставила телефон экраном вниз.

— Думаешь, опять драма?

— С ней иначе бывает?

Справедливо. Очень. Но спустя час я все же ответила. Не потому что тянуло. Не потому что не отпустило. А потому что в словах «это касается Матвея» было что-то слишком конкретное.

> «Говори здесь».

Ответ пришел почти сразу:

> «Нет. Лично. Я не хочу, чтобы это осталось в переписке».

Вот тут я напряглась. Слишком много секретности для обычной манипуляции.

— Мне это не нравится, — сказал Макс, когда я показала ему.

— Мне тоже.

— Тогда не иди.

Я долго молчала. Потом пожала плечами.

— А если там что-то важное?

— Для кого?

— Для меня. Для нас.

Он вздохнул. Усталое мужское движение, в котором уже было согласие на мою упрямую самостоятельность.

— Тогда я еду с тобой.

— Макс…

— Даже не начинай.

В итоге мы договорились встретиться с ней в людном месте — кафе у Сретенки, днем, в субботу. Макс занял столик в другом конце зала, на виду, но не рядом. Так всем было проще сохранить иллюзию приличий. Алина пришла вовремя. И первое, что я увидела, — она изменилась. Не внешне даже. Хотя и внешне тоже: похудела, лицо стало суше, глаза глубже. Но главным было не это. Из нее как будто ушло ощущение женщины, вокруг которой все крутится само собой. Осталась тишина. Тяжелая. Трезвая.

— Спасибо, что пришла, — сказала она, садясь напротив.

— У тебя пять минут.

Она кивнула. Официантка подошла, взяла заказ — я попросила воду, Алина кофе. После этого между нами повисла тишина, и я уже почти была готова встать, когда она наконец заговорила.

— Матвей женится.

Я моргнула. Один раз. Медленно. А потом совершенно спокойно спросила:

— На ком?

Алина смотрела на меня так, будто ожидала взрыва. Не дождалась.

— На женщине из Лондона. Она работает с ним в одном фонде. Дочь какого-то очень влиятельного человека. Кажется, он опять строит себе правильную жизнь.

И вот тут что-то внутри меня все-таки дрогнуло. Не любовь. Не ревность. Скорее глухое, почти физическое отвращение. Потому что, оказывается, некоторые мужчины не умеют быть одни даже между своими катастрофами. Им обязательно нужна новая сцена, новая роль, новая женщина, на фоне которой они снова будут выглядеть цельными.

— И зачем ты мне это говоришь? — спросила я.

Алина поджала губы.

— Потому что он рассказывает везде, что это ты ушла к другому мужчине, пока он пытался все исправить. И что он… пережил это и нашел силы жить дальше.

Я смотрела на нее и чувствовала, как во мне медленно закипает злость. Не та старая, истеричная. Новая. Чистая. С ледяным центром.

— Очень красиво, — произнесла я. — Просто герой романа.

— Я подумала, ты должна знать. Особенно если эта история дойдет до тебя уже в другой упаковке.

— Спасибо.

Она явно не ожидала этой спокойной благодарности.

— Ты не удивлена?

— Нет, — ответила честно. — Матвей всегда любил не женщин. Он любил картинку себя рядом с женщиной.

Алина отвела глаза.

— Да.

Я сделала глоток воды. Посмотрела на нее внимательно.

— А ты зачем мне это принесла? Не из милосердия же.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Потому что я тоже устала быть частью его версий.

Вот теперь я ей поверила. Не до конца. Не навсегда. Но в эту секунду — да. Потому что у женщин, которых один и тот же мужчина использовал для разных ролей, со временем появляется одинаковый взгляд. Взрослый. Горький. Очень трезвый.

— У тебя все? — спросила я мягче.

— Да.

— Тогда удачи тебе, Алина.

Она подняла на меня глаза.

— Ты счастлива?

Раньше я бы возненавидела этот вопрос из ее уст. Сейчас — нет.

— Да, — сказала я. — Очень.

Она улыбнулась едва заметно. С грустью. Но без яда.

— Хорошо. Значит, хоть кто-то из этой истории вышел живым.

Когда она ушла, я еще пару минут сидела на месте, переваривая услышанное. Потом ко мне подошел Макс. Сел напротив.

— Ну?

Я вздохнула.

— Матвей женится.

Лицо его не изменилось. Только в глазах мелькнул быстрый, внимательный блеск.

— И что ты чувствуешь?

Я задумалась. Серьезно задумалась. И вдруг поняла ответ.

— Ничего.

И, господи, какой же это был чистый воздух.

--

На шестнадцатой неделе я впервые почувствовала, что беременна не головой, а телом. До этого все было как-то абстрактно: тест, УЗИ, анализы, странная усталость, гормоны, растущая грудь, осторожность во всем. Но однажды ночью я проснулась от ощущения, будто внутри меня кто-то легко постучал. Изнутри. Так мягко, что я сначала решила — показалось. Потом снова. Маленькое, едва уловимое движение. И я замерла. Сердце ударило где-то в шею.

— Макс, — шепнула я. — Макс.

Он вскинулся мгновенно.

— Что? Болит? Тошнит? Скорую?

— Тихо. Тихо, господи. Кажется… Он шевельнулся.

Макс застыл. Прямо в полуподъеме.

— Что?

— Или она. Не знаю. Но я… Я почувствовала.

Лицо у него стало таким, что я едва не расплакалась раньше времени. Как у мальчика, которому сейчас покажут чудо, а он боится моргнуть и пропустить.

— Можно? — спросил он шепотом, будто ребенок внутри меня уже умел обижаться на громкие голоса.

Я кивнула. Макс осторожно положил ладонь мне на живот. Теплую. Большую. Очень бережную. Мы ждали. Секунда. Две. Тридцать. Я уже почти подумала, что все, тишина, и только собралась извиниться за ложную тревогу, когда малыш снова толкнулся. Совсем крошечно. Но отчетливо. Макс вздрогнул всем телом. И тут же посмотрел на меня с таким ошеломлением, будто это я только что вручила ему ключи от другой вселенной.

— Лера…

У него сорвался голос. Я засмеялась и тут же расплакалась. Да, опять. Ничего нового.

— Ты чувствуешь? — шептала я. — Чувствуешь?

— Да, — он улыбался как безумный. — Господи. Да.

Потом вдруг склонился, прижался губами к моему животу и сказал:

— Привет, маленький. Я уже все. Я твой навсегда.

На этих словах я разрыдалась окончательно. Потому что, возможно, именно такими и должны быть мужчины рядом с детьми: не гордыми продолжателями рода, не важными носителями фамилии, а просто счастливыми идиотами, которым не верится, что внутри любимой женщины уже живет кто-то третий.

На следующий день мы пошли на плановое УЗИ. Я уже знала, что буду плакать. Макс, видимо, тоже. Врач оказался молодой веселой женщиной, которая сразу сказала: «Ну что, папа, готовы узнать, кто у вас там так дерется?» Макс только кивнул. Говорить он в тот момент, кажется, не мог физически. А я лежала на кушетке, держала его за руку и думала, что если сейчас скажут девочка — я заплачу от счастья. Если мальчик — тоже заплачу. Если двойня — умру прямо здесь.

— Поздравляю, — улыбнулась врач. — У вас сын.

Я ахнула. Макс замер. Потом очень медленно перевел взгляд на меня. Господи. Я никогда не забуду его лицо в эту секунду. Там было все. Счастье. Неверие. Страх. Любовь. И какая-то почти детская гордость.

— Сын, — повторил он тихо.

А я смотрела на экран, где крошечный человечек шевелил руками, и внутри меня разливалось такое огромное, горячее, живое чувство, что мне казалось — если сейчас не заплачу, то просто лопну.

— Ты рад? — спросила я уже в машине.

— Я бы и дочери был рад.

— Я знаю.

— Но сын… Блядь, Лера. У нас будет сын.

Я засмеялась.

— Да. Судя по реакции, ты немного в шоке.

— Я в полном ахуе от счастья, если честно.

И вот эта его честность, без правильных слов, без глянца, без красивой отцовской позы, делала момент еще более настоящим. Вечером мы выбирали имена. Точнее, сначала выбирал он.

— Марк, — сказал Макс. — Или Лев.

— Почему так пафосно сразу?