Глаза защипало.

— Почему?

Он усмехнулся без улыбки.

— Потому что потом ты возненавидишь себя. А я — себя. И потому что ты заслуживаешь не замену боли, а что-то другое.

Я не выдержала и закрыла лицо ладонями.

— Господи…

Он мягко убрал мои руки.

— Не проси у меня то, что тебе не нужно на самом деле.

— А если нужно?

Он покачал головой.

— Не сегодня.

И именно в эту секунду я, кажется, начала влюбляться в него заново. Не в того Макса, которого когда-то любила. Тот был другим. Молодым, жестоким своей неопределенностью, красивым и незрелым. А в этого. Который может хотеть — и не брать. Может чувствовать — и молчать. Может быть рядом — и не ломать тебя своей близостью. Это было опасно. Очень. Но отрицать уже не получалось. Он встал, взял мою кружку, налил в нее свежий чай и сказал, как будто ничего не произошло: «Пей и иди спать». Я послушно кивнула. Потому что если бы он сейчас сделал хоть шаг в другую сторону — я бы не устояла. И мы оба это знали.

--

Через неделю пришло первое уведомление по разводу. Обычное, сухое, бюрократическое письмо на электронную почту. Дата. Время. Судебный участок. Формулировки, от которых веяло пылью, принтером и равнодушием системы к человеческой боли. Я сидела за столом в мастерской Макса, открыла письмо и долго смотрела в экран. Все. Вот теперь правда все. До этого развод был идеей. Моим решением. Бумагой, пущенной в процесс. А теперь у этой идеи появились конкретные координаты. Число. Адрес. Час, когда мою жизнь официально поделят на «до» и «после».

— Что там? — спросил Макс, заметив, как я застыла.

Я повернула ноутбук к нему. Он прочитал молча.

— Когда? — спросил.

— Через десять дней.

— Я поеду с тобой.

Это прозвучало так естественно, будто иначе и быть не могло. И у меня в груди снова что-то дрогнуло.

— Не надо, — сказала тихо. — Я сама.

— Нет.

— Макс…

— Я не пойду с тобой внутрь, если не захочешь. Но отвезу и заберу.

Я отвела взгляд. Потому что на секунду представила, как выхожу из суда одна. С пустыми руками. С новой фамилией и старой болью. И поняла, что не хочу. Совсем.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо.

Он только кивнул. Иногда мне казалось, что благодарить его уже бессмысленно — слишком много всего он делал спокойно, без счета, без демонстрации. Просто рядом. И это рядом становилось моей новой зависимостью. Я понимала. Очень хорошо понимала. И боялась. Потому что одно дело — прийти в себя рядом с человеком. Другое — однажды не заметить, как начинаешь дышать уже через него. Больше я такого не переживу. Не должна.

Вечером я позвонила Асе. Она завизжала в трубку так, будто это не дата развода пришла, а повестка на вручение мне ордена.

— Наконец-то! — кричала она. — Господи, я думала, этот день вообще не наступит!

— Ась…

— Что «Ась»? Я радуюсь, что ты не передумала.

— Я и не собиралась.

— Молодец. Умница. Красавица. Богиня.

— Очень объективно.

— Абсолютно.

Я улыбалась, слушая ее тараторенье, и вдруг поймала себя на том, что уже не чувствую того острого спазма в груди каждый раз, когда думаю о разводе. Больно — да. Но не смертельно. Скорее как ампутация. Когда уже все решено, а ты просто учишься существовать без отрезанной части себя.

— А он? — спросила Ася осторожнее после паузы. — Появлялся еще?

Я помолчала.

— Видел меня. С Максом.

— И?

— И все. Смотрел так, будто готов убить.

— Романтично.

— Не особо.

— Не страшно?

— Страшно. Но уже не так, как раньше.

Это была правда. Матвей все еще мог больно смотреть. Все еще мог входить в меня голосом, интонацией, памятью. Но его власть больше не была абсолютной. Где-то внутри я уже начала отлепляться. С кровью. С мясом. Но отлепляться.

После разговора с Асей я долго сидела у окна. Макс работал за столом, я читала какую-то статью и почти не вникала в текст. За окном медленно темнело. В мастерской гудела вентиляция. Где-то далеко смеялась Инга.

— О чем думаешь? — спросил Макс, не отрываясь от ноутбука.

— О том, как все странно.

— Это очень широкая категория.

— О нас. О нем. О себе. О том, что, кажется, у меня скоро будет официальный развод, а я даже не понимаю до конца, кто я такая без статуса жены.

Макс закрыл ноутбук.

— Хочешь честно?

— Да.

— Ты слишком долго была определена через мужчину.

Больно. Но уже не разрушительно. Я кивнула.

— Знаю.

— Сначала через меня. Потом через него.

Я подняла глаза.

— Ты правда так думаешь?

Он выдержал мой взгляд.

— Да.

— И что теперь?

— Теперь у тебя есть шанс впервые определить себя самой.

Я усмехнулась.

— Прямо звучит как реклама психологического марафона.

Он тоже усмехнулся.

— Извини. Профессиональная деформация взрослого человека.

— А если я не знаю, с чего начинать?

— С малого.

— Это с чего?

— С вопросов не «кто я для мужчины», а «что я люблю», «чего хочу», «что умею», «что мне интересно», «где мне спокойно».

Я долго молчала. Потом сказала:

— Мне спокойно рядом с тобой.

В мастерской стало очень тихо. Макс не шелохнулся. Вообще. Только взгляд медленно потемнел.

— Лера…

— Нет, я не… Я не давлю. Не намекаю. Не прошу ничего. Просто это правда.

Он медленно выдохнул.

— Я знаю.

И вот это «я знаю» прозвучало так, что у меня моментально пересохло во рту. Нам обоим стало опасно тесно в этой тишине. И, кажется, оба это почувствовали.

— Я домой, — сказала Инга, как по заказу заглядывая в дверь. — Пока!

— Пока, — ответил Макс слишком быстро.

Когда она ушла, мы оба почти одновременно отвели глаза. Спасены. Пока.

--

За два дня до суда мне позвонила Алина. С нового номера. Я сначала хотела сбросить. Потом подумала: нет. Хватит бегать от чужой правды. Даже если она грязная. Ответила.

— Да.

На том конце было шумно. Больничный шум. Далекие голоса. Каталки. Металл. И ее дыхание.

— Лера?

— Что тебе нужно?

— Нам надо увидеться.

— Нет.

— Пожалуйста. Это важно.

— У тебя какое-то патологическое влечение влезать в мою жизнь.

Она шумно вдохнула.

— Я в больнице.

— Сочувствую.

— Не надо.

— Тогда чего ты хочешь?

Пауза. Потом очень тихо:

— Я потеряла ребенка.

И вот тут я закрыла глаза. Не потому, что мне стало ее жаль. И не потому, что злорадство оказалось невозможным. А потому что человеческая трагедия всегда тяжелее схемы «я права, ты виновата». Даже если эта трагедия касается женщины, которая спала с твоим мужем.

— Мне жаль, — сказала я наконец. И это была правда. Голос Алины дрогнул.

— Я знаю, что ты не обязана. Но… Пожалуйста. Приезжай.

Господи. Зачем? Что еще ей от меня нужно? Крови? Исповеди? Финальной точки в этом отвратительном треугольнике?

— Нет, — сказала я. — Я не приеду.

— Он ненавидит меня.

Я прикрыла глаза ладонью.

— Алина, меня это больше не касается.

— Касается! Ты не понимаешь. Я должна тебе кое-что сказать. Только лично.

— Мне не нужны ваши личные драмы.

— Это про него. И про тебя.

Черт. Я ненавидела эту фразу. Ненавидела все, что затаскивало меня обратно в их грязную орбиту.

— Где ты? — спросила устало.

Она назвала частную клинику. Конечно. Такие мужчины, как Матвей, любовниц в обычные больницы не кладут. Я сказала, что подумаю, и отключилась. Потом долго сидела с телефоном в руке, пока Макс не вернулся с улицы.

— Что случилось?

— Алина.

Он сразу напрягся.

— Что ей надо?

— Потеряла ребенка.

Лицо его не изменилось. Почти. Только во взгляде мелькнуло что-то темное, усталое.

— И?

— Просит приехать. Говорит, должна что-то сказать про него и про меня.