— Господин майор… — пролепетал батя. — Какими судьбами…

— Зашёл проведать нашего героя, — Взглядом Волков проигнорировал отца, его холодные, проницательные глаза были устремлены только на меня. Он вошёл в палату, поставил корзину на тумбочку рядом с моей койкой и лёгким кивком указал на неё. — Витамины. Способствуют скорейшему восстановлению. Империя заботится о тех, кто ей служит.

Он говорил о фруктах, но я слышал о пайке, который выдают цепному псу.

— Благодарю за заботу, господин майор, но, как видите, я итак быстро иду на поправку. — ответил я без тени сарказма. Игра началась, и я должен был играть по его правилам.

— Вижу, — он едва заметно улыбнулся одними уголками губ, и от этой улыбки по спине пробежал холодок. — Ваша регенерация почти так же впечатляет, как и ваши… боевые навыки. Я ознакомился с отчётом медиков. Они в полном недоумении. Говорят, с такими повреждениями мышечных тканей и нервных окончаний обычный человек остался бы паралитиком на всю жизнь. А вы уже садитесь.

Майор сухо констатировал факт. Факт из досье, которое, я был уверен, уже лежало у него на столе, пухлое и полное вопросительных знаков.

— Мне повезло, — коротко ответил я.

— Везение, — задумчиво повторил он, переводя взгляд на отца, а затем снова на меня. — Интересное свойство. Оно, безусловно, помогло вам не только выжить в Аномалии, но и блестяще справиться с ситуацией в ангаре. Банда Хвата полностью уничтожена, все её члены до единого. Включая их агентурную сеть в порту. Вы оказали Корпусу неоценимую услугу.

Волков говорил так, словно я был его штатным агентом, который выполнил очередное задание. Он мастерски переписывал историю, тем самым превращая мой отчаянный акт самосохранения и спасения своего отца в спланированную операцию под его незримым руководством.

— Я просто хотел выжить и спасти отца, — я решил подыграть ему в эту игру в наивность.

— Разумеется, — легко согласился Волков. — И проявили при этом недюжинное мужество. Кстати, о вашем отце. Андрей Ильич, — он повернулся к бате, и тот вздрогнул, — все обвинения с вас, разумеется, сняты. Более того, Империя компенсирует вам потерю груза и ремонт дирижабля. И даже, сверх того. Можете считать это премией за содействие.

Отец открыл было рот, чтобы что-то сказать, но смог лишь выдавить из себя невнятное «спасибо». Он явно был раздавлен авторитетом этого человека.

А затем Волков снова повернулся ко мне, и его взгляд стал жёстче, он резал меня словно скальпель, нащупывающий нерв.

— Ваши… способности, господин Строганов, — майор сделал едва заметную паузу, тщательно подобрав использованное слово, и эта пауза была тяжелее тонны свинца, — оказались весьма кстати. Вы даже не представляете, насколько.

Он подошёл ближе к моей койке, и я почувствовал исходящий от него едва уловимый запах дорогого одеколона. Волков наклонился, словно собирался поправить мне подушку, и его голос стал тише, потому что то, что он мне собирался сказать предназначалось только для моих ушей.

— Я прочёл ваше личное дело. То, старое. Сын купца, что едва сводил концы с концами. Увлекался механикой, мечтал поступить в Инженерную Академию, но не хватило баллов. Тихий и скромный, совершенно неконфликтный юноша. — Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. — Ничего общего с тем человеком, который в одиночку переломил ход боя с элитным штурмовым отрядом и уничтожил Гамма-Кинетика…

Это был не вопрос, а самый настоящий приговор моей старой легенде.

— Люди меняются, господин майор, особенно после того, как их сломали буквально пополам — тихо ответил я и не отвёл своего взгляда от глаз майора.

— Меняются, не спорю, — снова согласился он. — Но всё же не настолько. Впрочем, это уже не имеет значения. Прошлое — это всего лишь набор фактов в папке, важно лишь настоящее и будущее.

Он отошёл от койки и направился к выходу, но у самой двери остановился, обернулся, и его лицо снова стало бесстрастным и вежливым.

— Империя не забывает своих героев, Строганов. Вас ждёт награда и почести. Но сначала необходимо соблюсти некоторые формальности. Так что, молодой человек, отдыхайте и восстанавливайте силы, потому что вы нам понадобитесь в полной боевой готовности. — С этими словами он вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

А я откинулся на подушки, и по моему лбу покатился холодный пот. Отец смотрел на меня с ужасом и непониманием, я же смотрел на яркую и сочную, издевательски красивую корзину с фруктами.

Это был вовсе не визит благодарности. Меня только что вынули из коробки с надписью «Потерпевший» и переложили в другую, на которой стоит гриф «Секретно» и инвентарный номер.

Прошло ещё несколько дней, которые были сотканы сплошь из тягучей рутины госпиталя. Я уже даже привык к распорядку больничного дня: утренняя смена медсестер, уколы, потом на завтрак безвкусная больничная каша, которую отец упорно пытался улучшить, добавляя в неё принесённое из дома варенье. Моё тело старательно подстёгивалось работой Консоли и армейскими медикаментами, поэтому восстанавливалось с пугающей скоростью, и я уже мог не только сидеть, но и ходить. Да, пока я передвигался медленно, хромал и придерживался за стену, но зато уже мог ходить по палате, и каждое моё движение было для меня одновременно и победой, и напоминанием о том, что в этот раз я готовлю себя не к свободе, а к новой службе.

Отец больше не задавал вопросов, а просто наблюдал за мной. После визита бойцов «Гаммы» мой батя, кажется, понял, что мир, в который я его втянул, не подчиняется его простым и честным законам, по которым он жил всю свою жизнь. Он смотрел на то, как быстро я восстанавливаюсь, и в его глазах не было радости, зато они были полны страха. Теперь он боялся не того, что я не поправлюсь, а того, кем я стану, когда поправлюсь окончательно. Мы всё время проводили в одной палате, но между нами росла невидимая стена, что сложилась из его страха и моего молчания.

На четвёртый день после визита Волкова, когда я как раз совершал свой очередной променад от койки до окна и обратно, в нашу дверь постучали. Так не стучат перед тем, как войти, врачи — они стучат деловито. Непохоже было и на неуверенный стук солдат, так как сейчас он был коротким, чётким и абсолютно безэмоциональным, словно стучал не человек, а механизм.

— Войдите, — сказал я, остановившись посреди палаты.

Дверь открылась, и на пороге появился адъютант Волкова. Я видел его мельком в ангаре, тогда он держался в тени своего начальника. Молодой, лет двадцати пяти, с точёными аристократическими чертами лица, которое могло бы принадлежать поэту или художнику, если бы не холодные и пустые глаза цвета зимнего неба. Идеально отглаженный мундир сидел на нём как влитой, он был без единой складки, белоснежный воротничок его рубашки, казалось, мог порезать бумагу, а начищенные до зеркального блеска сапоги отражали тусклый свет больничного коридора. От молодого адъютанта пахло не потом и порохом, как пахло от бойцов Сидорова, а дорогой кожей и оружейной смазкой.

— Господин Строганов? — его голос был таким же безупречным, как и его внешность. Его взгляд был прикован ко мне, и он даже не посмотрел на отца, который тут же вскочил со своего кресла.

— Я, — ответил я, выпрямился, намеренно убирая руку со стены, чтобы показать, что стою на своих ногах.

— Прибыл по поручению майора Волкова, — адъютант зашёл в палату такими же точными и выверенными шагами, как у часового механизма. В руке он держал тонкую папку из дорогой кожи. — Вам предписание.

Он раскрыл папку, достал из неё сложенный вдвое лист гербовой бумаги и протянул его мне. Я взял документ. Бумага на ощупь была плотной, дорогой, с водяными знаками, а текст на ней был отпечатан на машинке чётким бездушным шрифтом.

Я пробежал глазами по строчкам, хотя уже итак знал, что там написано. Вежливые, обтекаемые, юридически безупречные формулировки: «В связи с проявленными Вами исключительными способностями…», «для оценки потенциала и определения дальнейшего служебного предназначения…», «Корпус Жандармов имеет честь пригласить Вас…». Пригласить? Какое прекрасное лицемерное слово.