— Кирилл… — начал он.

— Всё хорошо, батя, — перебил я его и положил свою руку ему на плечо, которая была совершенно здоровой, только под кожей всё ещё угадывался бледный, почти призрачный узор чужой технологии. — Всё только начинается.

Я отвернулся и посмотрел в иллюминатор. Под нами проплывали облака, а мир внизу жил своей жизнью и даже не подозревал о том, что в старом грузовом дирижабле только что проснулся его новый системный администратор. И у этого администратора был очень, очень длинный список багов, которые предстояло исправить.

Я стоял на своих ногах сам, без помощи костюма или чьей-то ещё.

Старые просмоленные доски палубы, из которых была сколочена каюта, были холодными и слегка шершавыми, и я стоял на них босыми ногами и чувствовал каждую занозу, каждую трещинку и даже слои въевшейся в доски грязи. Моя новая операционная система, моя Консоль, транслировала эти тактильные ощущения не как чувства, а как поток данных.

Это было… странно и невероятно. Я, который последние месяцы ощущал своё тело ниже пояса как совершенно бесчувственный кусок мяса, теперь, наверное, наощупь мог бы определить сорт дерева и даже год его спила.

Отец не спускал с меня глаз, но и его взгляд я теперь тоже мог «читать» как набор эмоциональных выражений и физиологических реакций. Шок и радость, страх и растерянность всё, что он испытывал не было скрыто для меня, и сейчас в глазах отца плескался целый коктейль из противоречивых чувств. Я знал, что во мне он видит чудо, а вот я сейчас видел в нём проблему.

Инстинкт. Одна из базовых функций, такая же, как и дыхание, заставила мой мозг, который итак в ходе многочисленных отделок привык к холодному анализу, мгновенно оценить проблему как критическую и запустить процесс анализа рисков.

` [ЗАПУСК СЦЕНАРИЯ: "АНАЛИЗ_УГРОЗ'] `

Я смотрел на отца и на испуганных матросов, которые с испуганным видом выглядывали из-за двери, на ровный свет починенной лампы, а в моей голове в это время компилировался отчёт, и отчёт этот был сухим и безжалостным, но абсолютно логичным:

` [АНАЛИЗ…] `

` [СЦЕНАРИЙ_1: «ЧУДО_ГОСПОДНЕ». Вероятность_принятия_обществом: 12%

` [СЦЕНАРИЙ_2: «ПРОКЛЯТИЕ_АНОМАЛИИ». Вероятность_принятия_обществом: 68%. Последствия: остракизм, страх, попытки «изгнания_нечисти», физическое устранение. Риск_вскрытия/лабораторного_изучения: высокий, под предлогом «изучения_угрозы».] `

` [СЦЕНАРИЙ_3: «УНИКАЛЬНЫЙ_ДАР_КИНЕТИКА». Вероятность_принятия_элитой: 95%. Последствия: немедленный интерес со стороны Корпуса Жандармов и аристократических домов. Принудительное зачисление на службу/в лабораторию. Потеря_свободы: 99.7%.

Отчёт был неумолим. В этом мире чудеса не остаются без внимания. А за чудеса, которые нельзя объяснить, понять и поставить под контроль, здесь принято расплачиваться. И чаще всего расплачиваться приходиться, положив себя на алтарь науки или повиснув на дыбе в подвалах спецслужб. Я только что вырвался из одной тюрьмы, которой было моё сломанное тело, и теперь стоял на пороге десятка новых мест лишения свободы, куда более страшных.

`[АНАЛИЗ_ЗАВЕРШЁН. ОПТИМАЛЬНАЯ_СТРАТЕГИЯ: «МАСКИРОВКА». Сокрытие_истинных_возможностей_носителя. Создание_контролируемой_легенды, имитация_физических_ограничений.] `

Решение было принято. Да, оно было холодным и циничным, но и единственно верным. Если уж необходимо выжить в стае волков, то не надо показывать им, что ты тигр. Лучше уж тогда притвориться хромой и больной, но очень хитрой овцой.

— Батя, — я сделал шаг к нему и намеренно покачнулся, словно ноги ещё не до конца меня слушались. — Помоги мне сесть, а то голова закружилась.

Отец тут же подскочил и подхватил меня под руку своей грубой горячей ладонью. Он помог мне дойти до койки и сесть.

— Что с тобой, сынок? Ты же… ты стоял! Ходил!

— Ходил, — кивнул я и сморщился, как от приступа боли. На самом деле я просто симулировал, и Консоль уже услужливо подсказывала мне, какие мышцы лица нужно напрячь для максимальной убедительности. — Но это… это не то, что ты думаешь. Это вовсе не исцеление, отец.

Я посмотрел ему в глаза. Мой взгляд был достаточно серьёзным, доверительным и полным тщательно откалиброванной тревоги, чтобы нагло врать. И я бесстыдно врал самому близкому человеку в этом мире и не чувствовал ничего, кроме необходимости.

— Тот куб-артефакт… он не вылечил меня, а как будто запустил что-то во мне. Не знаю, почему, но я действительно чувствую свои ноги, но я чувствую и то, насколько всё это хрупко. Как будто мой позвоночник не сросся, а склеен тонким слоем ненадёжного клея, и сделай я неверный шаг или слишком резкое движение, и всё станет, как прежде.

Я говорил, и Консоль в реальном времени анализировала его реакцию. Легенда работала, она была логичной в своей нелогичности. Она объясняла чудо, но оставляла слабость, а слабость в свою очередь вызывала сочувствие вместо страха.

— Я могу ходить, батя, — я посмотрел на свои ноги, а потом и на руки. — Но я должен беречь себя. Помнишь, как врачи говорили, что мои нервы перебиты? Так вот артефакт, видимо, и пустил по ним какой-то заряд, заставил их работать в обход повреждений. Но как долго будет работать заплатка — неизвестно.

Отец слушал мои слова, и на его лице ужас медленно сменялся тревогой и заботой. Я был спокоен — это были правильные эмоции, которыми можно управлять.

— Так что же теперь делать? — спросил он, сел рядом и посмотрел мне прямо в глаза.

— Жить, — просто ответил я. — Но жить по-новому. Мне нельзя больше быть обузой. Я должен помогать. Буду опять приносить пользу своими мозгами, раз уж тело у меня такое ненадежное.

Я сделал паузу, давая ему подумать над моими словами.

— И никто не должен знать правду. Никто, слышишь, батя? Для всех я — калека, которому немного повезло. Который чудом может ковылять с палочкой. Если они узнают, что я могу ходить вот так, как сейчас… — я многозначительно замолчал.

Он понял. Андрей Ильич жил в этом мире всю жизнь и прекрасно знал, что бывает с теми, кто слишком сильно выделяется.

— Я понял, сынок, — твёрдо произнёс он. — Я — могила. Ни одна душа не узнает.

Я оглядел каюту и увидел в углу обломок доски, который отлетел от ящика, когда в него врезался один из матросов. Идеально.

— Подай, пожалуйста, — кивнул я на обломок.

Отец, явно не понимал, зачем мне сломанная доска, но всё же послушно принёс мне её. Просмоленная деревяшка оказалась крепкой, чуть больше метра в длину. Я взял её в руку, и она удобно легла в ладонь. Это будет моя трость, и пусть она будет моим новым символом.

Я встал, опираясь на неё, и пошёл, заставляя себя хромать.

Это оказалось куда сложнее, чем просто ходить, и я остановился. Моё идеально отлаженное тело протестовало против таких неестественных движений, и каждый мускул буквально кричал, что это неправильно, неэффективно. Не видя другого решения, я мысленно прописал для себя «драйвер хромоты». Я вновь прошёлся по каюте туда-обратно, заставляя правую ногу двигаться медленнее. Теперь мне стало гораздо проще подволакивать её, перенося свой вес на трость. Я ещё раз прошёлся туда-обратно. Раз, другой, третий.

Скрип-шаг. Скрип-шаг.

Это звук моей новой брони — звук моей слабости. Отец молча смотрел на то, как я, хромая, сную из одного конца каюты в другой, и на его лице я видел бесконечную горечь. Ему, как отцу, было больно смотреть на то, как только что исцелившийся сын добровольно снова превращает себя в калеку — это было, наверное, страшнее, чем видеть его умирающим. Но отец молчал. Он всё понял.

Я подошёл к небольшому тусклому зеркалу, которое висело на стене, и посмотрел на своё отражение в нём: на меня смотрел незнакомый молодой человек, бледный, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Он тяжело опирался на грубую палку. В его внешности не было ничего героического и тем более угрожающего. Простой парень, которому судьба раздала дьявольски плохие карты, но он все ещё пытался играть ими в игру под названием «Жизнь».