Отец сидел за столом и молча перебирал хрустящие банкноты. Смотря на внушительное количество денег, он не радовался, его лицо было задумчивым, как будто в его голове решалась сложная задача. Он смотрел на деньги, но за ними видел меня и ту пугающую чужую силу, которая не так давно поселилась в его сыне. Да, он был купцом до мозга костей и отлично понимал язык выгоды, но ещё он был отцом, и сейчас его сердце разрывалось от любви и чувства вины.

Наконец отец оторвал взгляд от стола и посмотрел на меня.

— Вот, сынок. Это твоё. Это заработал именно ты. — он пододвинул большую часть денег мне.

— Нет, отец, это наше, — поправил я. — Это деньги нашей «Удачи».

— Нет, — он непреклонно покачал головой, — «Удача» уже своё получила. Мы покрыли расходы и получили плановую прибыль. А это… давай назовём эти деньги стартовым капиталом и потратим его на тебя.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что лучше потратить эти деньги на новые пылевые фильтры и ремонт такелажа, но он остановил меня жестом.

— Не спорь. Я уже всё решил. Мы отправляемся в Нижний, там нас будет ждать мастер. Говорят, что он лучший в Поволжье, и делает механические корсеты для господ офицеров, что покалечились на Кавказе. Берёт, конечно, дорого, зато творит чудеса.

Моё сердце замерло. Корсет. Возможность сидеть. Возможность передвигаться. Это был следующий шаг моего плана, который я собирался инициировать сам, но отец меня опередил. Он заботился обо мне как мог, думал в первую очередь обо мне, и я не смог отказать ему в этом.

— Хорошо, отец, — кивнул я. — Сделаем так, как ты говоришь.

Мастером, что творит чудеса, оказался сухой жилистый старик с цепкими пальцами хирурга и холодными глазами часовщика. Буквально через час после того, как мы прибыли в Нижний Новгород, он поднялся на борт судна, а два матроса притащили его тяжёлый деревянный ящик, от которого пахло кожей и оружейной смазкой.

Содержимое ящика было похоже на экзоскелет времён средневекового рыцарства. Сложное переплетение стальных пластин, кожаных ремней, шестерёнок и каких-то непонятных мне механизмов. Вот он, мой шанс. Шанс самостоятельно принять вертикальное положение.

— Раздевайте его, — аккуратно раскладывая на столе свои инструменты, коротко бросил мастер. Его рука то и дело ныряла в ящик и доставала оттуда молоточки разного размера, всевозможные отвёртки и странного вида ключи.

Процесс подгонки стал для меня персональным адом, многочасовой пыткой, которая заставила меня вспомнить всю боль, что мне пришлось испытать, начиная отсчёт от самого ранения. Меня, как куклу, вертели и так, и этак. Холодный металл прикасался к коже, стальные пластины давили на позвонки, заставляя их вставать в неестественное, но, по мнению мастера, правильное положение. Кожаные ремни впивались в тело, перетягивая мышцы и вызывая судороги.

— Терпение, молодой господин, — со знанием дела бормотал мастер, затягивая очередной ремень у меня на груди так сильно, что я едва мог дышать. — В первый раз, оно всегда так. Скажу сразу, сначала будет неудобно и даже больно, ведь тело должно привыкнуть к новой, правильной оси. А организм наш, он ленивый, болью стонет, так не хочет из удобного кривого положения выходить. Ну, ничего, парень, мы его с тобой силой заставим в правильное положение встать.

Лицо стоявшего рядом отца было белее мела. Он несколько раз хотел подойти ко мне и остановить процесс, но я ловил его взгляд и отрицательно качал головой. Не стоит. Надо просто потерпеть. Такова цена движения.

Только через три часа мастер закончил свою работу. Я сидел на краю койки, закованный в хитроумный механизм. Экзоскелет был тяжёл и неудобен: где-то натирало, в некоторых местах давило, он сковывал, но зато моя спина была прямой, и я сидел. Сам. Без подложенных для поддержки подушек.

— И теперь самое главное, — мастер отступил на шаг и протянул мне две трости. Деревянные, с металлическими наконечниками и отполированные до блеска, они больше походили на костыли. — Вставай.

Валера и отец подхватили меня под руки, и я, дрожащими руками упёрся костылями в пол.

— На счёт три. Раз… два… три!

Я оттолкнулся.

Боль была такой, словно в спину вонзили раскалённый лом. Мышцы, которые за месяцы лежания успели атрофироваться, взвыли от нечеловеческого напряжения. Мои ноги, мёртвые и бесчувственные, подломились бы, если бы не стальные фиксаторы корсета, идущие до самых колен. Весь мой вес держался на руках, плечах и стальном каркасе, впившемся в моё тело.

Я смог устоять, хоть от боли и потемнело в глазах. Я стоял. Стоял криво, шатался и так сильно опирался на костыли, что побелели пальцы. Обливался холодным липким потом, но стоял.

— Хорошо… — удовлетворённо кивнул мастер. — Даже превосходно для первого раза. Теперь сделайте шаг. Перенесите вес на правую руку, а левой ногой сделайте шаг вперёд. Не бойтесь, сейчас ваша нога — это просто рычаг.

Я последовал словам мастера, и не чувствуя ногу, я толкнул её силой мышц бедра, как будто это был деревянный протез, и сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, но верно я смог пройти от койки до иллюминатора, и эти мизерные два метра показались мне длиннее, чем весь наш путь до Казани.

Я сделал последний шаг и, тяжело дыша, посмотрел в круглое окно. В порту вовсю кипела жизнь: всюду сновали люди и летали курьерские флаеры, а от причала отчаливал небольшой торговый дирижабль. Мир, который я до этого мог видеть только лёжа, теперь был на одном уровне со мной.

— Ну вот, — сказал отец дрожащим голосом, и по его щеке скатилась скупая слеза. — Вот, сынок, ты снова ходишь.

А я продолжал смотреть в окно, на кипящую внизу жизнь, и вместо слепой щенячьей радости ощущал лишь удовлетворение от достигнутого.

Итак, первый этап завершён. Я больше не прикован к постели и могу передвигаться самостоятельно, и за эту возможность я заплатил болью и деньгами, которые сам же и заработал. Долгожданная свобода пришла ко мне. Я её выстрадал, заслужил и получил, хоть ещё и не в полной мере. А значит, впереди у меня ещё много дел.

— Доктор, как насчёт более активных действий, а не простого брожения с костылями? — спросил я у старика.

— Есть вариант, но боюсь, для вас это будет дорого, — нахмурился мастер. — Ведь кроме разовой платы появятся расходы на содержание, а они очень приличные. — Старик озвучил цену и время готовности.

— Берём! — быстро согласился я, не дав времени отцу для ответа. Судя по его вытянувшемуся от удивления лицу, он явно был не готов оперировать такими суммами. — Мы вернёмся как раз, когда вы закончите.

Идеально. Договорённость с мастером приближала меня к аномалии, ведь теперь шансы добраться до неё у меня велики, как никогда. План перешёл в следующую фазу.

На следующий день мой трон переехал из тесной и пахнущей лекарствами каюты-лазарета в самое сердце «Удачи» — в капитанскую рубку. Это действительно был трон, а не кресло, пусть и сколоченный из дубовых досок и оббитый потёртой кожей. Его специально укрепили и поставили в углу, рядом с огромным навигационным столом, так, чтобы я мог видеть все приборы, все карты и, самое главное, лица всех, кто здесь работал.

Каждый день начинался с одного и того же ритуала: Валера на пару с ещё одним молодым матросом помогал мне облачиться в мой стальной панцирь. Процедура по-прежнему была болезненной, да и пребывание в костюме также причиняло боль. Тупая и ноющая, она обострялась при каждом моём неловком движении и стала моим постоянным спутником, но я нашёл способ игнорировать её. Я загонял мысли о боли в самый дальний угол сознания и воспринимал её как системную ошибку, которую пока невозможно исправить. Как только последний ремень моего корсета затягивался, я, вооружившись костылями, выходил в коридор и медленно, шаг за шагом, шёл к рубке.

И каждый раз, когда я входил в неё, наступала тишина.

Матрос, что стоял у штурвала, замирал, а рулевой прекращал насвистывать свою дурацкую мелодию, и даже отец, казалось, начинал говорить тише. Все смотрели на меня — хромого парня в громоздком скрипящем корсете. Да, он с трудом передвигался, но в его глазах было что-то, что заставляло их опускать взгляд. Это была не жалость, нет. Та жалость, что испытывали ко мне абсолютно все члены команды умерла в тот самый день, когда отец принёс в рубку итоговые расчёты по казанскому рейсу. Люди чувствовали недоумение и благоговейный страх, а также вынужденное уважение.