Я — живой парадокс для команды «Удачи». Сломленное и беспомощное тело, в котором жил острый и холодный, как скальпель хирурга, разум. Я видел их мир насквозь, и теперь оказалось, что могу его перекраивать по своему усмотрению. Я был мозгом корабля, его талисманом и проклятием одновременно.

— Кирилл Андреич, — теперь ко мне обращались почтительно, по имени-отчеству. Такое обращение я не заслужил по возрасту, но заработал интеллектом. — Петрович тут спрашивает, может, стоит поднажать? Сейчас по ветру идём с опережением, если рвануть, то до темноты в порт войдем.

Это рулевой пришёл ко мне с вопросом. Раньше бы он обратился по этому поводу к штурману или капитану. Теперь же он шёл ко мне.

Я медленно повернул голову к барометру и карте ветров.

— Нет. Скажи Петровичу, пусть держит текущую скорость. По расчётам, через час мы войдём в зону турбулентности. Лишний расход топлива нам ни к чему, а выигранные полчаса погоды не сделают. Пусть лучше проверит крепления основного груза.

Рулевой молча кивнул и отправился передавать приказ. Я видел, как старый штурман, услышав ответ, лишь недовольно крякнул, но перечить и ругаться не стал. Теперь он не спорил, а лишь уточнял. Петрович, конечно, мог ненавидеть меня за то, что какой-то сопляк в моём лице указывает ему, как надо работать, но он был не дурак. Штурман видел результат моей работы, а против растущей прибыли не попрёшь.

Моя работа не ограничивалась только лишь прокладкой маршрутов. Я погрузился в операционную систему «Удачи» целиком.

— Отец, почему у нас время погрузки в три раза дольше, чем у военных транспортов того же класса? — спросил я однажды, изучая портовые отчёты.

— Так это военные, Кирюша, у них дисциплина, солдаты…

— Дело вовсе не в дисциплине, а в логистике. В отличие от нас, военные используют систему секторной загрузки. Надо и нам действовать подобным образом. А то мы валим всё в один трюм, а потом полдня ищем нужный ящик. Долго и неудобно. Но я зря времени не терял и набросал схему маркировки и очерёдности складирования грузов. Потеряем час на сортировку в порту, зато сэкономим три часа на разгрузке. В итоге мы имеем два часа высвобожденного времени, а также тратим меньше денег на портовые сборы.

Я переписал график вахт, рассчитав циклы усталости экипажа. Я ввёл новую систему учета припасов, которая исключала мелкое воровство и порчу. Я даже заставил кока изменить рацион и добавить в него больше овощей. Это стало возможным после того, как я, доказал отцу (опять же на цифрах), что лечение цинги у одного матроса обходится дороже, чем закупка мешка капусты на всю команду.

На глазах у всей команды «Удача» превращалась из старого и скрипучего, но надежного грузовика в эффективный, чётко отлаженный механизм. Наша старушка стала приносить на двадцать, а то и на тридцать процентов больше прибыли, чем раньше. Это поднимало мой авторитет всё выше и выше, так как каждый заработанный сверх плана рубль придавал моей работе значимости.

Отец наблюдал за изменениями всё с той же гордостью и страхом.

— Кирилл, может, хватит на сегодня? — каждый раз говорил он, когда поздно вечером заходил в рубку и в свете настольной лампы видел меня, склонившегося над бумагами. — Ты себя так в гроб вгонишь. Заканчивай работать, отдыхать тоже надо. Тебе силы на восстановление ещё нужны.

— Отдых — это неэффективная трата ресурсов, и пока мы отдыхаем, наши конкуренты работают, — не поднимая головы отвечал я и каждый раз выдавал новую идею. — Я думаю над тем, как мы можем увеличить свою грузоподъёмность. Если мы вложимся в новый комплект левитационных пластин, то сможем увеличить её на пять процентов. Наши вложения окупятся за четыре рейса.

И каждый раз отец тяжело вздыхал и уходил из рубки, а потом возвращался с горячим сбитнем и, накрыв мои плечи пледом, садился рядом со мной. Андрей Ильич старался быть хорошим отцом и заботиться о сыне, а я, его изменившийся до неузнаваемости сын, видел в нём лишь капитана. И как его первый помощник, я каждый раз докладываю ему о состоянии дел. Сейчас мы с ним говорили на разных языках, так как его языком был язык отцовской любви и беспокойства, а мой — языком сухих цифр и анализа эффективности.

Но я знал, зачем я это делаю, так как у меня был чёткий план, а для его воплощения в жизнь мне был крайне необходим хорошо отлаженный бизнес. И отлажен он должен быть мною и у всех на глазах. Каждый сэкономленный мною рубль, каждый выигранный час и каждое верно принятое мною решение становилось инвестицией. Инвестицией в доверие. Я копил капитал, и отнюдь не денежный. Это был капитал влияния.

Проводя все дни напролёт в работе, я терпеливо ждал момента, когда этот капитал станет достаточно внушительным, и мой авторитет станет непререкаемым. Мне нужно, чтобы моё даже самое безумное предложение было выслушано не было воспринято как бред калеки. Мои слова должны иметь особый вес, а мои идеи восприниматься как потенциально сверхприбыльный бизнес-план, хоть и немного рискованный.

Шли дни, мы выполняли рейс за рейсом, я по-прежнему корпел над документами. В один из ничем не примечательных вечеров мы вернулись из очередного рейса, и вся команда собралась в капитанской рубке. Этот рейс принёс нам рекордную прибыль, поэтому нам было что обсудить. Я посмотрел на отца, на старого Петровича, который теперь сам приносил мне карты на утверждение, на лица матросов, смотревших на меня с откровенной радостью и уважением.

И я понял, что время пришло. Последним рейсом я окончательно всем доказал, что мой разум стоит больше, чем здоровые ноги любого из них.

Теперь настало время требовать плату. Пора было озвучить мой отчаянный, самоубийственный план.

Вечер опустился на порт, повеяло влажной прохладой и запахом речного ила. В капитанской рубке нашей старушки «Удачи» было тихо. Вахта сменилась, последний отчёт наконец сдан, а отремонтированное сердце нашего дирижабля билось ровно и спокойно. Андрей Ильич сидел за своим массивным дубовым столом и с видимым удовольствием пересчитывал прибыль, что принёс нам этот. До меня доносился еле слышный хруст ассигнаций в его руках и тихое позвякивание золота в мешочке, что лежал на столе, да мерное поскрипывание корпуса нашего судна.

Я сидел в своём кресле-троне и молча наблюдал за отцом. Механический корсет впивался в моё тело, напоминая о себе тупой, уже ставшей привычной болью. Я терпеливо ждал. Я ждал подходящего момента, и он настал.

Отец наконец-таки закончил пересчитывать купюры, оторвал свой взгляд от них и горящим, но всё же уставшим взглядом посмотрел на меня. Он был более чем удовлетворён сегодняшней выручкой, а усталость наверняка сделала своё дело и притупила его бдительность.

Лучшего момента могло уже не быть, поэтому я решил начать разговор.

— Отец, — негромко позвал я его, однако в тишине, что стояла в рубке, мой голос прозвучал неожиданно громко.

Он улыбнулся по-отечески тёплой улыбкой.

— Да, Кирилл? Принести что-нибудь? Или, может, сбитня горячего приказать приготовить?

— Нет, спасибо. Нам нужно поговорить. О делах.

Улыбка сползла с его лица, тотчас сменившись деловой сосредоточенностью. Опытный купец, он привык к таким разговорам. Он отложил деньги в сторону и сложил руки на столе, сразу превратившись из добродушного любящего отца в капитана и владельца грузового судна.

— Слушаю тебя внимательно, сын мой. Что ты придумал на этот раз? Неужели нашёл способ сэкономить на смазке для шестерёнок?

Я проигнорировал лёгкую иронию в его словах.

— Нет, отец. Я думал о нашем будущем и о стратегии развития.

— О стратегии развития? — он удивлённо приподнял бровь. — По-моему, у нас сейчас самая лучшая стратегия за последние пять лет. Куда уж дальше развиваться? Прибыль растёт, команда довольна, долгов нет. Чего ещё можно желать?

— Желать всегда нужно большего, — сказал я, как отрезал. — То, что мы делаем сейчас — это тактика удержания на плаву. Да, нам есть на что латать дыры нашей старушки, потому что мы оптимизируем расходы и выжимаем максимум из того, что есть. Но мы не растём, наш капитал почти не увеличивается. Мы топчемся на месте, отец, только потому, что «Удача» — это очень старый корабль. Через год, максимум два, он начнёт рассыпаться, а на новый у нас денег нет. И скажу честно и откровенно: их не будет ещё очень долго, если мы будем продолжать работать по-старинке.