— Я… я согласен, — прохрипел я. Каждое моё слово было пропитано тщательно откалиброванным отчаянием. — Я сделаю всё, что вы скажете. Только… пожалуйста, не трогайте отца.

— Вот это другой разговор! — Хват довольно хмыкнул. — Вижу, ты парень понятливый. Ценю это.

— Что… что за артефакт? — спросил я, не поднимая головы. — Где я его должен искать?

— А вот это уже не твоего ума дело, калека, — лениво протянул он. — Твоя задача — идти туда, куда тебя приведут и копать там, где тебе укажут. Ты просто мой фартовый талисман, моя ищейка. Почуешь добычу, найдёшь и принесёшь, всё просто. Наглый бандит был не только жесток, но ещё и ленив. Он не хотел вникать в детали и полагался лишь на грубую силу и мою удачу, которой, как ему казалось, я обладал. И я непременно воспользуюсь этим. Его слабость и самоуверенность станут для него главной ошибкой.

Я медленно поднял голову, мой взгляд был полон слёз и мольбы.

— Я всё сделаю. Только отпустите его. Я пойду куда угодно, а вы отпустите его.

Лицо Хвата исказила брезгливая гримаса. Он посмотрел на меня, как на особо надоедливое насекомое.

— Ты что, тупой? — прорычал он. — Или плохо слышишь? Папаша твой — это залог. Моя гарантия, что ты вернёшься. И вернёшься с тем, что мне нужно, а не с пустыми руками.

Он щёлкнул пальцами, и один из его громил, стоявший за спиной отца, вытащил из-за пояса тяжёлый воронёный револьвер и с оглушительным щелчком взвёл курок, приставив ствол к виску Андрея Ильича. Отец замер, его глаза расширились от ужаса.

— Ты всё ещё хочешь поторговаться, счастливчик? — зловещим тихим голосом спросил Хват.

— Нет… — выдохнул я. — Не надо… Я всё понял.

Хват удовлетворённо кивнул и убрал руку с отцовского плеча, а громила лениво опустил револьвер. Всё, спектакль окончен. Сделка состоялась.

— Вот и славно, — сказал авторитет, поднимаясь со своего «трона». — А, чтобы ты в лесу не помер от голода, вот тебе небольшой подарок.

Он кивнул другому бандиту, и тот швырнул мне под ноги потрёпанный ранец и сложенный костюм для похода в Аномалию. Потёртый знак на нагруднике не оставлял места для фантазий — это был стандартный комплект жандарма из Особого корпуса, снятый с одного из людей Волкова, убитых во время рейда.

— Там всё, что нужно для выживания, плюс коммуникатор. Батарея рассчитана ровно на двадцать четыре часа, счастливчик, — прорычал Хват и наступил мне на пальцы тяжёлым сапогом, отчего я вскрикнул от боли. — Не успеешь найти то, что мне нужно и выйти на связь, пеняй на себя. Твой папаша не сможет долго ждать.

Хват убрал свою ногу с моих пальцев, а двое из его людей подошли ко мне и грубо подняли меня с колен. Они подхватили меня под руки и, словно мешок, поволокли к выходу. Я бросил взгляд на отца и увидел его полный всепоглощающей горечи взгляд. Давно перестав бояться за себя, сейчас он смотрел, как его сына, его единственную надежду, ведут на убой.

Но он ошибался. Меня, словно хищного зверя, выпускали из клетки, и теперь я сам буду устанавливать правила этой игры.

Меня волокли две туши, от которых разило перегаром, дешёвым табаком и застарелым потом. Их руки вцепились в меня так сильно, что, казалось, мои кости вот-вот затрещат, а я, пытаясь поспевать за их скоростью, сильнее шаркал хромой ногой по полу. Ну вот и всё. Роль сломленного и напуганного парня сыграна мною до конца, и теперь я стал просто вещью -инструментом, который отправляли на самоубийственное задание.

Перед выходом из ангара я повернул голову и бросил на отца прощальный взгляд, и картина, что я увидел, впилась в мою память раскалённым железом: отец всё так же стоял на коленях, а рядом с ним опять был ублюдок Хват, который снова опустил свою лапищу отцу на плечо и что-то лениво прошептал ему на ухо. И от этого хозяйского жеста веяло такой омерзительной властью, что желчь подступила к горлу. Но батя смотрел не на него, а на меня, и в его единственном видящем глазу не было ни надежды, ни страха.

Выход из ангара ударил по лицу холодной и влажной пощёчиной ночного порта. Ветер с моря нёс с собой запах соли, гниющих водорослей и мазута. Над причалом чёрной сигарой заслоняя редкие, пробившиеся сквозь тучи звёзды, висел бандитский дирижабль. Неуклюжий, покрытый заплатами и ржавыми потёками, он походил не на воздушный корабль, а на дохлого кита, выброшенного на небо.

— Шевелись, счастливчик! — прорычал один из моих конвоиров, толкая меня в спину. — Не заставляй хозяина ждать!

Я споткнулся и едва не упал, но второй удержал меня.

— Осторожней, ты, дубина, — пробасил он своему напарнику. — Сломаешь его раньше времени, так Хват с тебя шкуру спустит. Этот тип же у нас теперь курица, несущая золотые яйца.

— Ага, или дохлая курица, — хмыкнул первый. — Какая разница? Главное, чтобы яйцо снести успел.

Я молчал и покорно переставлял ноги. «Отлично. Пусть считают меня сломанной игрушкой и недооценивают. Их высокомерие — мой лучший союзник.» — в моей голове давно не было ни страха, ни отчаяния, а только хладнокровный расчёт. И именно расчётом и был сейчас занят мой мозг:

'Переменная первая: отец в заложниках. Это — константа, главный фактор уравнения.

Переменная вторая: Хват — жадный, жестокий, но при этом ленивый и слишком уверенный в своей силе. Он не станет проверять подделку слишком тщательно, если она будет выглядеть убедительно. Это слабость, которую можно использовать.

Переменная третья: двадцать четыре часа — жёсткий дедлайн, заставляющий действовать быстро и без права на ошибку.

И самый главный, невысказанный Хватом постулат, который он считал моим приговором, а я своей отправной точкой: он не собирается оставлять свидетелей в живых. Поэтому не имеет значения, вернусь я с артефактом или без, нас с отцом убьют всё равно. Никакой сделки нет и подавно, есть только отсрочка от смерти, а это значит, что я ему ничего не должен. Кроме мести'.

Нас догнал сам Хват, который вышел следом за нами из ангара, накинув на плечи тяжёлое пальто.

— Помни, калека, — тихо сказал он, подойдя вплотную и дыша мне прямо в лицо. — Двадцать четыре часа. Коммуникатор в ранце настроен на мою частоту. Как только найдёшь то, что мне нужно, выходишь на связь и ждёшь. Попытаешься сбежать или схитрить, я пришлю тебе на память уши твоего папаши. Я ясно выражаюсь?

Я поднял на него глаза, полные слёз и покорности.

— Да… — прошептал я. — Я всё сделаю.

Он удовлетворённо хмыкнул и кивнул своим псам. Меня подвели к веревочному трапу, сброшенному с борта дирижабля.

— Удачи, счастливчик, — бросил Хват мне в спину. — Она тебе понадобится.

Я вцепился в жёсткие и скользкие от влаги верёвки и начал подъём. Мои руки дрожали, ноги путались, я несколько раз срывался, вызывая внизу гогот бандитов. Я играл свою роль до самого конца, до последней секунды.

Палуба пиратского дирижабля встретила меня холодом и липкой грязью. На полу хлюпала смесь дождевой воды и какой-то маслянистой жижи, а воздух здесь был густым, как в непроветриваемом склепе, и вонял прокисшим пивом, немытыми телами и горячим металлом от работающих вполсилы двигателей. Меня грубо перебросили через фальшборт, и я мешком рухнул на просмоленные доски, больно ударившись при падении коленом, а моя трость с глухим стуком откатилась в сторону.

— Поднять трап! — рявкнул кто-то с капитанского мостика, и я услышал скрип лебёдки. Наш последний мост в нормальный мир был поднят.

Два моих конвоира (те самые, что волокли меня из ангара) снова подхватили меня под руки, их пальцы впились в мои бицепсы, как тиски.

— Ну что, счастливчик, нравятся тебе наши апартаменты? — прохрипел тот, что был справа — щербатый детина с татуировкой якоря на бычьей шее. — Не чета твоей купеческой посудине, а?

— Брось, Гриша, не видишь, парень в себя прийти не может от такого гостеприимства, — издевательски протянул второй — тощий и длинный, как жердь, парень с бегающими крысиными глазками на вытянутом лице. — Он у нас теперь важная птица, почти что член экипажа.