Когда на горизонте показались знакомые очертания нашего родного Иркутска, я понял, что мир, который я покинул несколько недель назад, навсегда остался позади. Но, как оказалось, «Удача» вернулась в родные пенаты настоящей легендой. Слухи, как всегда, опережали нас. О нашем рейде в Байкальскую аномалию, о гибели почти всей команды, о несметных сокровищах, которые мы из неё вынесли, и о чудесном частичном исцелении капитанского сына уже гудели во всех портовых кабаках.

Команда начала швартоваться, а я стоял и смотрел на причал, на толпу зевак, на портовых работяг, на купцов, которые из любопытства выходили из своих контор, и я видел, как меняются лица у людей, когда они замечали наш старый, потрёпанный жизнью дирижабль. Я вслед за отцом медленно спускался по трапу, опираясь на свою грубую трость. Каждый мой шаг был выверен, поэтому у меня отлично получалось изображать лёгкую хромоту, а усталое, но волевое выражение лица подтверждало слухи о моём частичном исцелении.

Я видел взгляды этих людей. В них больше не было жалости, как не было и того снисходительного сочувствия, которое преследовало меня с момента попадания в это тело. Теперь в этих многочисленных глазах была гремучая смесь из зависти, восхищения, страха и уважения. Люди больше не смотрели на меня как на калеку, они смотрели на меня, как на человека, который спустился в ад, заключил сделку с дьяволом и вернулся с прибылью.

Я шёл по причалу, и толпа молча расступалась передо мной. Стук моей трости о камни мостовой был единственным звуком в этой внезапно наступившей тишине. Я знал, что моя незаметная жизнь в теле беспомощного калеки закончилась навсегда. Я рискнул, и мой план сработал, и проблема решена.

Наш дом, небольшой, но крепкий, втиснутый между складом и конторой портового весовщика, встретил нас запахом пыли, дерева и покоя. Как же хорошо было в нём после постоянной качки «Удачи» и вечно гудящего, будто живого воздуха Аномалии! И этот не качающийся пол под ногами, и отсутствие посторонних звуков сейчас были для меня немыслимой роскошью.

Вечер прошел в непривычном, а оттого кажущемся сюрреалистичным, уюте. Батя, отбросив на время все дела, решил сам приготовить ужин, и вскоре по дому поплыл божественный, но в то же время простой и знакомый до слёз запах жареной картошки с луком. Мы сидели за грубым дубовым столом и ждали, когда аппетитное блюдо приготовится. В доме царил уют и покой, огонь в камине отбрасывал на стены пляшущие тени, а за окном выл промозглый балтийский ветер.

— Надо «Удачу» в док ставить, — сказал отец, задумчиво раскладывая золотистую, с румяной корочкой картошку по тарелкам. — После твоих… правок летать-то она стала лучше, спору нет, но корпус ведь всё равно надо латать. Да и дом этот… тесноват. Купим особняк поприличнее, на Торговой. Теперь-то мы можем себе это позволить.

Он говорил о простых и понятных вещах: ремонт, новый дом, новая прислуга. Его мир, хоть и был потрясён до основания, но отец всё ещё пытался вернуться в привычную колею. И сейчас, высказав мне свои идеи, он смотрел на меня с надеждой, и ожидал, что я подхвачу эту его простую и вполне выполнимую мечту. А я молчал, потому что мои планы простирались далеко за пределы этого города и даже страны. В моей голове созрел новый план, а моя Консоль в фоновом режиме уже анализировала биржевые сводки, скачивая их через городскую сеть ГИС, и строила графики рентабельности производства пылевых аккумуляторов нового типа.

— Всему своё время, батя, — наконец ответил я, изображая усталость. — Давай разберемся с Пылью. Для начала надо её сбыть, а потом будем думать об обновках.

Отец с облегчением кивнул головой. Такой подход ему был близок и понятен. Это была его родная среда — торговля, выгода, переговоры. И сейчас, услышав от меня прагматичный ответ, он решил, что его сын, хоть и тронутый Аномалией, всё ещё был купцом. Мой отец и подумать не мог, что для меня продажа этой Пыли была не самоцелью, а лишь первым шагом и стартовым капиталом для проекта, масштабы которого он не смог бы даже вообразить.

Мы почти закончили ужин, когда раздался стук в дверь.

Не вежливый стук гостя и не торопливый стук посыльного, а грубый и наглый, собственнический удар в дверь. Раздалось три быстрых и тяжёлых удара, словно незваный гость бил не костяшками пальцев, а рукоятью ножа или кастетом, от которых старая дубовая дверь задрожала.

Отец моментально замер. Я наблюдал за тем, как его рука застыла на полпути к кружке, а лицо превратилось в серую напряжённую маску, хотя до этого было расслабленным и почти счастливым. А через мгновение его взгляд резко метнулся в угол комнаты и остановился на старом комоде. Под ним в специальном тайнике лежал его верный флотский револьвер, и отец напрягся, приготовившись прыгнуть, чтобы достать спасительное оружие. Сейчас это был старый волк, вдруг почуявший опасность.

А я… я просто закрыл глаза на долю секунды, и пространство за стенами развернулось передо мной как тактическая схема. Она подсвечивалась холодным синим светом Консоли, и я видел на этой схеме каждую мелочь: вот наша улица, вот соседний склад, а вот крыса скрылась подворотне. Пристальнее всмотревшись в наш дом на схеме, я увидел и наших гостей.

Их контуры, подсвеченные системой, стояли плотной группой у нашей двери. Я видел их насквозь. Информация лилась в мой мозг с машинной скоростью. Шестеро, все вооружены холодным оружием. Нервничают, но полны решимости. Не профессиональные убийцы. Обычные портовые ублюдки, пришедшие грабить «счастливчика», который вернулся из Аномалии с добычей.

Стук повторился., он стал громче и наглее.

— Открывай, Строганов! Мы знаем, что ты дома!

Отец уже отодвигал стул, его рука скользнула под столешницу. Он был готов драться и умереть, защищая свой дом, и это было последнее, что мне было нужно сейчас.

— Стой, — мой голос прозвучал тихо, но он подействовал на отца лучше, чем крик. Он обернулся, и в его глазах я увидел недоумение и ярость.

— Ты с ума сошёл? Там же…

— Я сам открою, батя, — сказал я, отодвигая свою тарелку. Я поднялся, опираясь на свою трость. Мои движения были медленными, тщательно выверенными движениями калеки. — Похоже, к нам гости.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде было такое ледяное спокойствие, что он отступил.

— Тебе лучше уйти в спальню, — продолжил я ровным тоном. — И не вмешивайся, что бы ни случилось. Понял?

Это был не вопрос, а приказ. Отец смотрел на меня, своего 23-летнего своего сына-калеку и впервые в жизни видел перед собой не ребёнка, который нуждается в родительской защите, а кого-то другого. И этот кто-то держал ситуацию под своим абсолютным контролем. Отец молча сглотнул стоящий в горле ком и молча кивнул.

Он медленно, не сводя с меня глаз, попятился к двери в свою комнату, а я, опираясь на трость и изображая на лице смесь страха и решимости, похромал к входной двери.

Скрип-шаг. Скрип-шаг.

Каждый шаг был идеально отыгранной нотой в моей партии. Я слышал людское дыхание за дверью, чувствовал их нетерпение и жадность, их предвкушение легкой наживы. Обыкновенные бандиты, они думали, что идут грабить больного парня и старика. Бедолаги даже предположить не могли, что сейчас попадут на приём к хирургу, который сейчас очень аккуратно и очень методично удалит опухоль, которой именно они и являлись.

Моя рука легла на тяжёлый железный засов. За дверью затихли, услышав движение. Я сделал глубокий испуганный вдох, как и положено напуганному человеку, и распахнул дверь.

Щербатый сделал шаг навстречу. Один-единственный шаг, сокративший дистанцию между нами до критической, стал последней строкой в условии, будет наглый визитёр жить или умрёт. Его щербатая ухмылка растянулась ещё шире, обнажая гнилые зубы. Бандит видел перед собой испуганного калеку — лёгкую добычу, жалкого червя, которого сейчас он раздавит одним движением. Рука щербатого с зажатым в ней ножом начала движение.