Конечно, вопросов было миллион. Но я видел, что сейчас совсем не время их задавать, поэтому лишь помотал головой — вопросов нет.

— Хорошо, — Клим перевёл на меня свой холодный взгляд. — Ты, калека, твоя задача не отставать и не шуметь. Если твой корсет будет издавать лишние звуки или ты сам начнёшь их издавать, привлекая что-то голодное, я лично вырву тебе ноги и заткну ими твою глотку. Ясно?

— Предельно ясно, — ответил без обиды и страха. Я прекрасно понимал, что он прав. Я — слабое звено. И проводник давал мне понять, что отсечёт это звено без колебаний, если оно будет угрожать всей цепи.

— Тогда идём, — бросил он и, не оборачиваясь, двинулся вперёд.

Мы двинулись в путь. Каждый наш шаг по хрустящей стекловидной траве отдавался в ушах громким неестественным звуком. Тишина давила и заставляла прислушиваться к каждому шороху, даже к собственному дыханию. Мой разум, пришедший в себя после первоначального шока, теперь работал на пределе, он впитывал и анализировал то, что ощущал и видел.

Это был уже не привычный нам лес, а целая экосистема. Она была чужеродной и жила по своим законам. Да, логика в ней была, но она была нечеловеческой: я видел цветы, которые раскрывались не навстречу свету, а втягивались в себя, если рядом было хоть малейшее движение; нам встретился ручей, в котором текла не вода, а вязкая ртутно-серебристая жидкость, и текла она вопреки закону физики не вниз по склону, а вверх.

Я был программистом, и мой мозг привык к порядку и алгоритмам, но тут я внезапно оказался в царстве абсолютного хаоса. Испуга я не испытывал, наоборот, меня завораживало то, что окружало меня. Я столкнулся с самой сложной и невероятной системой, с которой когда-либо сталкивался. И сейчас я был внутри неё. Такого я не мог представить даже в самом фантастическом сне.

Не прошли мы и двухсот метров, как Клим резко остановился и поднял руку. Отряд замерли.

— Тихо, — прошептал проводник.

Я прислушался и в звенящей тишине услышал новый звук — тонкий мелодичный перезвон, похожий на игру крошечных колокольчиков. Этот звук доносился откуда-то справа.

— Что это? — шёпотом спросил отец.

— Смерть, — так же шепотом ответил Захар. — Поющие шипы. Растут на земле. Реагируют на вибрацию. Подходишь ближе, сразу выстреливают. Пробивают стандартный армейский броник с пятидесяти шагов. Наконечник смазан ядом, который останавливает сердце. Молчим и медленно отходим назад.

Мы начали пятиться, отходя шаг за шагом и при этом стараясь не издавать ни звука. Перезвон колокольчиков становился всё тише, пока не стих совсем.

Как только мы отошли на безопасное расстояние, Клим обернулся.

— Это была проверка, и вы её прошли. Но таких проверок будет ещё сотня. И достаточно провалить одну, чтобы перестать существовать. Запомните: здесь абсолютно всё хочет вас убить, всё: воздух, земля, растения. Даже тишина. Добро пожаловать в Аномалию, господа. Надеюсь, вы приготовились умирать.

Слова Клима не были пустой угрозой. Скорее, это была техническая инструкция по выживанию в среде, которая по умолчанию пытается избавиться от тебя. Возможно, слова проводника и были излишне грубыми и пугающими, но и место, в котором мы находились было крайне враждебно и смертельно опасно. Слова проводника дошли до каждого из команды, и наш разношёрстный отряд превратился в единый, пусть и напуганный до усрачки, механизм.

После «ободряющих» слов Клима все члены команды посерьёзнели и, приготовившись быть всё время на чеку, продолжили своё движение, медленно и тягуче просачиваясь сквозь смертоносную аномалию, где всё было подчинено совершенно непонятной и чуждой человеку логике. Я был предельно осторожен и внимательно следил за своими движениями, старался, чтобы мой корсет не издавал лишних звуков. Как и каждый из нас, я чётко вымерял шаги и контролировал каждый свой вдох. Давящая тишина сменилась на звенящую, и в этом звоне я будто слышал, как тикает таймер, что отсчитывает время нашей общей жизни.

Мой корсет работал от пылевой батареи и работал он почти бесшумно, но я всё равно прислушивался к каждому тихому щелчку его активных сервоприводов. Мне совершенно не хотелось, чтобы случайный звук стал приглашением на обед для какой-нибудь местной твари. Как заведённая кукла, я шёл следом за отцом, стараясь наступать точно в отпечатки его ботинок. Два аккуратных шага, раз два. Не очень быстро, но и не медленно. И так раз за разом. Я превратился в звено цепи, и единственной моей задачей было не порваться.

Мы шли так, наверное, уже более двух часов. Время для нас растянулось в вечность. Пока мы шли, я смотрел на удивительные порождения аномальной зоны и приходил к выводу, что человеческое воображение — это совершенно жалкий из-за своей скудности инструмент, и он не идёт ни в какое сравнение с тем, что могла сотворить эта проклятая Аномалия. Я видел цветы, похожие на стеклянные розы, они ловили солнечные лучи и фокусировали их в смертоносные иглы света. Видел лианы, покрытые не листьями, а тысячами крошечных, постоянно моргающих глаз, и грибы, что росли прямо на камнях и тихо пульсировали, словно живые сердца.

Аномалия не только удивляла, но и заставляла быть всё время в напряжении. И когда напряжение достигло того предела, за которым нервы начинают просто крошиться в пыль, Клим снова резко замер, вскинув руку.

Все тотчас застыли, и даже дыхание, казалось, у каждого остановилось. Я вглядывался в спину проводника и пытался увидеть то, что насторожило его. Замерев, он медленно, миллиметр за миллиметром, поворачивал голову, сканируя пространство слева от нас. Там, за зарослями фиолетового, похожего на бамбук, тростника, виднелся небольшой овраг.

— Тихо, — прошелестел голос Клима, который даже в этой мёртвой тишине был еле слышен. — За мной. Без шума.

Он пригнулся и, крадучись, начал медленно перемещаться в сторону оврага. Как осторожные сурикаты, следующие за своим вожаком, мы последовали за Климом. Отец положил руку мне на плечо, сжав его так, что я почувствовал его хват даже сквозь бушлат и корсет.

Мы подошли к краю оврага и посмотрели вниз.

И я забыл, как дышать.

То, что я увидел внизу, было одновременно и прекрасно, и абсолютно невозможно. Овраг был большим — метров десять, а его дно было усыпано не камнями или землей, а… россыпью звёзд. Миллиарды крошечных ярко-синих кристаллов мерцали и переливались своим внутренним холодным светом. Они лежали на дне оврага плотным и толстым слоем, как будто кто-то вывернул здесь самосвал, гружённый чистейшими сапфирами.

— Чтоб меня черти драли… — выдохнул Петрович, и в его голосе изумление переплелось с суеверным ужасом.

— Пыль, — прошептал отец, изумлённо глядя в овраг. — Синяя… Промышленная. Высокой категории!

И он был прав. Это была не та мутная сероватая пыль, которую добывали на окраинах аномалий. Это был чистый, концентрированный продукт, каждый грамм которого стоил на рынке приличных денег. А здесь её были… килограммы. Десятки килограммов.

— Кирилл Андреич… мы богаты! — прошептал мой помощник Валера (молодой матрос, что первым принял решение решил остаться с нами). В его глазах горел алчный огонь.

И тут я понял, что это ловушка. Не обязательно физическая, но психологическая. Увидеть столько богатства после долгого пути, на протяжении которого приходится испытывать постоянный ужас и ждать смерти из-за каждого куста — это как глоток ледяной воды для человека, умирающего от жажды в пустыне. Это сбивает с толку и усыпляет бдительность. Это заставляет поверить в удачу, а в таких местах вера в удачу является самым быстрым способом превратиться в обглоданные кости.

— Рано радуетесь, салаги, — ледяной голос Клима мгновенно остудил общий восторг. Он не смотрел на Пыль. Его взгляд, как и взгляд его брата, продолжал методично сканировать окружающее пространство. — Именно в такие моменты вы и дохнете. Когда думаете, что поймали бога за бороду.

Он обернулся к отцу.