Штурман помолчал, обдумывая мои слова. Так как слова были не пустыми, а подкреплёнными точными цифрами, бывалый воздухоплаватель задумался. Теперь он более внимательно всмотрелся в мою схему и беззвучно зашевелил губами, перепроверяя мои расчёты. Семён Петрович был профессионалом старой школы, поэтому не мог взять и отмахнуться от упрямой логики.

Отец периодически переводил свой взгляд с меня на своего старого товарища. Он ожидал ответа своего старого товарища, и его разум взвешивал то, что стоит на кону. Двадцатилетний опыт и дружба сейчас лежали на одной чаше весов, а на другой —убедительные цифры, полученные путём грамотного расчёта и отчаянная надежда на то, что его сын-калека может быть не обузой, а чем-то большим.

— Ильич, это чистое безумие— наконец вынес свой вердикт Петрович и отдал лист отцу. — Мы потеряем время. Плюс есть риск остаться без топлива посреди татарских степей. И всё это ради сомнительной выгоды. Я против.

Я затаил дыхание. Теперь решение было за отцом. Сейчас он взвешивает все «за» и «против». Что в итоге одержит в нём верх: страх или надежда? Здравый смысл или отцовская любовь?

Андрей Ильич долго молчал, пристально глядя на схему в своих руках, а потом поднял голову, и посмотрел на Петровича тяжёлым, как свинец, взглядом.

— Мы попробуем, — тихо, но твёрдо сказал он.

Петрович, совершенно не ожидая такого ответа, поперхнулся и удивлённо воскликнул:

— Ильич, ты в своем уме⁈

— Я сказал, мы попробуем, — повторил отец не терпящим возражений тоном. — Попробовать стоит даже в качестве опыта. Один раз пройдём новым курсом, и, если Кирилл прав, мы заработаем, а если нет, потеряем немного времени и топлива, но зато точно будем знать, что этот вариант не работает. Я готов рискнуть. Тем более, что мы не так много и потеряем. Считай это платой за получение опыта. Курс на Тверь, Семён Петрович. Это приказ капитана.

Петрович побагровел, открыл было рот, чтобы возразить, но наткнулся на непробиваемую стену во взгляде отца. Тогда он злобно крякнул, вырвал лист из рук капитана и, не прощаясь, вылетел из каюты, громко хлопнув дверью.

Отец остался стоять посреди каюты. Он не смотрел на меня.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, сынок, — тихо произнёс он и тоже вышел.

В каюте наступила тишина. Закрыв глаза, я лежал и думал о том, что мои слова достигли цели, и разговор с отцом и штурманом закончился в мою пользу. Напряжение спало, и я почувствовал, как по спине течёт струйка холодного пота. Да, я выиграл битву, но впереди ещё много таких. Эту войну я смогу выиграть только если мой код скомпилируется в реальном мире.

Мы выдвинулись в путь. Следующие несколько дней капитанская рубка представляла собой театр военных действий, а общая атмосфера была наэлектризована до предела. Петрович всё ещё был раздражён и показывал это всем своим видом: демонстративно игнорировал меня, отдавал команды матросам сквозь зубы и то и дело поглядывал на приборы с видом мученика, который вынужден вести свой корабль прямиком на скалы. Отец же большую часть времени молчал. Его лицо было непроницаемым, но временами желваки ходуном ходили на его скулах, и я это прекрасно видел. А матросы, до которых уже дошли слухи о том, что новый курс составил калека, перешёптывались по углам и бросали на меня косые взгляды.

Ну а я был эпицентром этой маленькой бури. Моё кресло перенесли в рубку и усадили меня в него, чтобы я мог «контролировать процесс». Сидя в углу, как паук, я молча наблюдал, сверяя реальность со своими расчётами.

Мы прибыли в Тверь, и здесь всё прошло, как по нотам. Купец Елисеев очень обрадовался нашему неожиданному визиту и с готовностью отгрузил свое сукно. Расплатился он сразу, щедро отсыпав звонких монет. Это была первая маленькая победа, но она не растопила лёд, что сковал отношения в дружном коллективе.

Сильнее всего обстановка накалилась после Нижнего, когда мы, вопреки всем традициям, не стали в нём пополнять запасы топлива.

— На парах идём, — злобно бормотал Петрович, глядя на датчики. — До Казани можем и не дотянуть, если ветер переменится. Будем потом посреди поля на брюхе сидеть, дровами топить.

— Дотянем, — спокойно отвечал я, не отрывая взгляда от карты. — У нас резервов ещё на шесть часов хода. А до Казани всего четыре.

Это были самые долгие четыре часа в моей новой жизни. На меня не переставали бросать пристальные и недоверчивые взгляды абсолютно все члены команды. Все ожидали развязки. Если я ошибся, то мой авторитет, который едва начал зарождаться, будет уничтожен, и я снова стану беспомощной обузой. Только к этому добавится ярлык сумасшедшего калеки, который чуть не угробил корабль.

И вот на горизонте показались белые стены Казанского кремля, а датчик топлива всё еще показывал остаток на два часа хода. Теперь я позволил себе выдохнуть. Я оказался прав, но Петрович, также следящий за показателями, лишь надменно хмыкнул: «Просто повезло».

Но настоящий момент истины настал в порту Казани. Пока шла разгрузка судна, а потом и погрузка мехов от артели Сидорова (которые, как я и предполагал, нашлись и были счастливы быстрой доставке), отец решил лично проверить итоговый расход топлива. Взяв с собой механика, он пошёл к топливным резервуарам.

В рубку он вернулся через полчаса. Подошёл к столу, за которым я сидел над картами, и положил передо мной лист с итоговыми расчётами, заверенный подписью механика. Я взглянул на цифры и увидел, что экономия составила не пятнадцать, а семнадцать процентов. Мои расчёты оказались даже слишком консервативными.

Я поднял глаза на отца. Андрей Ильич восхищённо смотрел на меня в упор. Он был горд своим сыном и больше не испытывал недоверия, но всё же в его взгляде нет-нет, да и проскальзывала тень того первобытного страха, который стоял в его глазах, когда он в первый раз услышал моё предложение.

— Семнадцать процентов. Даже больше, чем предполагалось, — тихо произнёс отец и ещё раз посмотрел на меня.

Стоявший у штурвала Петрович услышал это, медленно обернулся, подошёл к столу и заглянул в лист через плечо отца. Его лицо вытянулось, он ещё раз недоверчиво посмотрел на цифры, а потом на меня. Презрение, которое он испытывал ко мне, как к неопытному младенцу, дало трещину, и сквозь неё показалось искреннее изумление. Он, штурман, имеющий двадцатилетний стаж, был посрамлён мальчишкой-калекой, вооружённым лишь стопкой старых бумаг да карандашом.

— Как? — только и смог выдохнуть он.

Вместо многочисленных слов я лишь скромно улыбнулся.

Итак, маленькая революция на борту дирижабля «Удача» свершилась. Могу лишь констатировать факт, что обошлось без кровопролития и распрей, она прошла тихо, под скрип карандаша по бумаге да сухого щёлканья костяшек на бухгалтерских счётах. С этого момента изменилось всё и для всех. Я больше не был объектом жалости, теперь все видели во мне загадку. Я стал для команды странным феноменом и совершенно непонятным, но очень ценным ресурсом.

Про беспомощного калеку, что днями лежал в своей каюте, можно было забыть. Его больше нет, он умер, а вместо него родился мозг корабля, и этот мозг только что успешно завершил свою первую программу.

Деньги, ещё вчера бывшие лишь строчками в гроссбухе и абстрактными цифрами на схеме, теперь лежали на капитанском столе. В его центре возвышалась тяжёлая стопка ассигнаций, а рядом с ней лежало несколько увесистых мешочков, набитых золотыми империалами. Чистая прибыл в одну тысячу восемьсот двадцать три рубля и сорок семь копеек. Эта прибыль была заработана только лишь моим умом, без лишних трудозатрат и ненужного риска.

Все члены команды, от штурмана Петровича до юнги, заглядывали в рубку под разными предлогами, чтобы хоть одним глазком увидеть казавшуюся им нереальной, выручку. Для меня эти деньги являлись материальным доказательством того, что привычный мир изменился благодаря моим усилиям, а для всех остальных калека в кресле, которого они жалели, оказался оракулом, способным предсказывать финансовые потоки.