На исходе второго дня у меня в голове была готова полная схема оптимизации семейного предприятия. Я подозвал Валеру.
— Найди мне чистый лист. Лучше всего оборот транспортной накладной. И карандаш.
Помощник принёс заказанное, сел рядом, и я превратил его руки в свои.
— Рисуй. Нет, не так. Начерти линию, дорогу из Петербурга в Нижний. Теперь поставь точку вот здесь. Это Тверь. От неё стрелку сюда…
Через полчаса на грязноватом листе бумаги красовалась схема, понять которую для любого логиста моего времени было бы проще простого, но для этого мира моя схема выглядела как откровение.
— Валера, зови отца, — сказал я. От волнения моё сердце стало учащённо биться. Момент настал.
Андрей Ильич вошёл в каюту и с тревогой посмотрел на моё возбужденное лицо.
— Что, сынок? Опять плохо?
— Наоборот, отец. Хорошо, — я кивнул на лист, который Валера держал в руках. — Я, кажется, кое-что нашёл.
Он взял бумагу, всю испещрённую линиями, стрелками и цифрами, посмотрел на неё и недоумённо спросил:
— Что это за паутина?
— Это наши деньги, отец, — спокойно ответил я. — Вернее, те деньги, которые мы теряем каждый рейс. Смотри. Вот наш стандартный маршрут на Урал. Мы идём напрямую, верно?
— Верно, — настороженно подтвердил он. — Это самый короткий путь.
— Возможно он и самый короткий, но не самый выгодный. Я нашёл более прибыльный путь, и при это не слишком длинный. Смотри: мы делаем небольшой крюк и заходим в Тверь. Да, потеряем три часа, но зато возьмём на борт партию сукна для купца Елисеева. Купец мелкий, зато платит сразу и наличными. Идём дальше. Мы не будем закупать топливо под Нижним, как обычно, а протянем на резерве до Казани, где и закупимся. Там оно на восемь процентов дешевле, поэтому экономия получается неплохая — триста рублей чистоганом. В Казани мы сгружаем сукно и берём на борт не только основной груз, но и попутный. Повезём меха от артели Сидорова. Они отправляют их по земле и теряют на доставке целую неделю, а мы доставим их товар за два дня. Итого, наш крюк в пятьсот вёрст не только полностью окупается, но и приносит сверху полторы тысячи рублей чистой прибыли. При этом общее время в пути увеличивается всего на полдня.
Я говорил быстро и чётко, уверенно оперируя цифрами и терминами. И чем дольше я говорил, тем сильнее менялось лицо отца. Сначала на нём появилось недоумение, потом растерянность, а затем на смену ему пришло глубочайшее изумление. Он смотрел то на схему, то на меня, в попытке сопоставить одно с другим.
— Погоди… погоди… — он поднял руку, пытаясь остановить льющийся из меня поток информации. — Откуда ты… Откуда ты всё это знаешь? Про Елисеева, про цены в Казани… а про артель Сидорова я и сам не слышал…
— Всю информацию я нашёл в документах, а потом просто просчитал варианты, — ответил я. — Я просмотрел все накладные за год и наткнулся на то, что купец Елисеев трижды отправлял нам запрос, но мы ему отказали с формулировкой «не по пути». Цены на топливо я узнал из портовых ведомостей. Они там есть, их просто никто до меня не удосужился сравнить. А про Сидорова я узнал из торгового листка в старой газете, он жаловался на медленную доставку. Я просто… свёл всё воедино.
Отец молчал, перемещая свой задумчивый взгляд то на мои горящие глаза, то на схему, которую держал в своих руках. Он был простым честным купцом старой закалки и привык доверять людям, а не цифрам. Его бизнес был построен на рукопожатиях, а не на графиках, и то, что я ему показывал, было для него сродни черной магии.
— Пятнадцать процентов… — прошептал он, глядя на итоговую цифру, выведенную внизу листа. — Ты хочешь сказать, что мы можем сократить расходы на топливо на пятнадцать процентов?
— Как минимум, — подтвердил я. — Ведь это только один маршрут. А если перестроить все…
Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде было не только изумление, но и страх. Отец смотрел на своего сына, на больного, сломленного судьбой парня, и не узнавал его, так как видел перед собой пугающе умного человека, как будто совершенно чужого. И этот человек в обличие сына говорил странно и непривычно, словно видел мир так, как не видел его никто другой.
Первый шаг к осуществлению моего плана был сделан. Вместе со схемой я показал своему отцу, что калека в каюте может быть ценнее всей его команды вместе взятой. И Андрей Ильич, как любой хороший купец, почувствовал, что его сын перестал быть обузой и стал активом.
Воздух в каюте сгустился. Страх, что стоял в глазах отца, был совершенно не тем страхом, что я ожидал увидеть. В прошлый раз отец явно боялся за мой рассудок, но теперь, кажется, он испытывал страх именно передо мной. Или, скорее, перед тем, кем я стал. Он смотрел на меня, как на подменыша, на чужого ему человека, который вселился в тело его сына и теперь говорит на пугающем языке цифр и выгоды.
— Это… это всё не так просто, Кирюша, — глухим голосом наконец произнёс он. — Жизнь… она другая. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. А если ветер не тот? А если в Твери этот твой Елисеев уже нашёл другого перевозчика? А если…
— А если мы будем и дальше терять по полторы тысячи с рейса, то через полгода пойдём по миру милостыню собирать, — закончил я за него, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Отец, я не предлагаю верить мне на слово. Посчитай. Цифры не лгут.
Андрей Ильич покачал головой, он всё ещё не мог принять изменения, произошедшие в его сыне.
— Я… я должен обсудить это с Петровичем. Штурман с нами уже двадцать лет как, знает эти маршруты, как свои пять пальцев.
«Предсказуемо, однако очень неприятно, — подумал я. — Привлечение к анализу стороннего эксперта, оперирующего устаревшими данными». Со стороны отца это был разумный шаг, но очень опасный для меня.
Штурман Петрович — преклонных лет кряжистый штурман с лицом, похожим на печёное яблоко, и усами, прокуренными до желтизны, вошёл в каюту. Быстрый шаг и строгое выражение лица, будто его оторвали от важного дела ради какой-то ерунды, и взгляд, которым он небрежно окинул меня — в нём, казалось, уместился весь спектр чувств от жалости до лёгкого раздражения. Штурман обратился к отцу:
— Чего звал, Андрей Ильич?
Отец молча протянул ему мою схему. Петрович взял лист, поднёс его к глазам, близоруко сощурился, всматриваясь в паутину из линий, стрелок и цифр, и от недоумения его густые брови поползли вверх.
— Что это за каракули? — без обиняков спросил штурман.
— Это…новый курс, Кирюша, вот, предлагает, — замялся отец. — Говорит, что новый путь на Урал более выгодный.
Петрович медленно перевёл взгляд с листа на меня, и в его глазах жалость сменилась откровенным презрением профессионала своего дела.
— Новый курс? — он хмыкнул, не скрывая насмешки. — Он предлагает изменить наш курс, которым мы ходим уже как двадцать лет? Этот юноша ещё пешком под стол ходил, когда я прокладывал этот путь и знаю его как свои пять пальцев. Я знаю каждый воздушный поток, каждую розу ветров, а малец, не вставая с койки, решил меня учить, как дирижабль водить?
Именно его я и ожидал — прямой удар в меня. Предсказуемо брошен вызов моему авторитету. А его у меня как раз и не было. Я понимал, что сейчас от моих слов зависит успех или провал моего безумного плана.
— Семён Петрович, я не хочу учить вас водить дирижабль, — спокойно ответил я и посмотрел ему прямо в глаза. — Я всего лишь предлагаю пересмотреть экономическую модель рейса с учётом произошедших изменений. Я нисколько не умаляю ваш опыт, он, безусловно, бесценен, но он основан на старых данных. Рынок изменился, цены изменились вслед за ним. Появились новые возможности, которые мы не используем.
— Возможности? — фыркнул штурман. — Наша возможности нам позволяют довести груз из точки А в точку Б как можно быстрее и не развалиться по дороге! А не гоняться за каждым мелким купчишкой, теряя время и топливо!
— Наоборот, мы сэкономим, а не потеряем, — парировал я. — Если мы будем использовать новый маршрут, то сэкономим триста рублей на топливе и ещё заработаем полторы тысячи сверху. Итого: тысяча восемьсот рублей чистой прибыли, а это стоимость ремонта двух пылевых форсунок, которые начали барахлить ещё в прошлом месяце и зарплата всей команды за две недели. Это уже реальный бизнес, а не «сделка с мелким купчишкой Петровичем».
