— Что это? — голос отца прозвучал хрипло и напряжённо. Он подошёл ближе и попытался заглянуть мне через плечо.

Я молча протянул ему бумагу, и пока отец, морща лоб, разбирал казённые фразы, я внимательно смотрел на адъютанта.

— Что значит «полная диагностика способностей»? — спросил я, хотя и так прекрасно понимал, что это эвфемизм для «полного и всестороннего изучения под микроскопом».

— Ровно то, что написано, господин Строганов, — бесстрастно ответил адъютант. — Центральная лаборатория Корпуса оснащена самым передовым оборудованием. Лучшие специалисты Империи определят точный уровень и тип вашего дара. Это необходимо для вашей же безопасности и для того, чтобы Империя могла использовать ваши таланты с максимальной эффективностью.

— И когда это… «приглашение» вступает в силу?

— Немедленно, — в его голосе не было ни тени сомнения. — Транспорт ожидает у центрального входа. Вам даётся пятнадцать минут на сборы.

— Немедленно⁈ — взорвался отец. Он скомкал бумагу в кулаке, его лицо побагровело. — Да он еле на ногах стоит! Он ранен! Какие, к чёрту, сборы⁈ Я его никуда не пущу!

Адъютант даже не удостоил его взглядом, и продолжал смотреть на меня, а я в его холодных глазах увидел скуку. Немудрено, ведь для него мой отец сейчас был лишь шумной иррациональной помехой.

— Андрей Ильич, — официальное обращение адъютанта к отцу прозвучало как удар хлыста. — Ваше беспокойство понятно, но это вопрос государственной необходимости. Можете не переживать за здоровье своего сына, о нём позаботятся лучшие врачи Империи. Ваше же вмешательство может быть расценено как… — он сделал едва заметную паузу, чтобы подобрать слова помягче, — как воспрепятствование деятельности представителя власти при исполнении. Со всеми вытекающими последствиями.

Юридически безупречная удавка. Хорошо завёрнутая в обёртку закона угроза.

— Это не приглашение! Это приказ! — заорал отец и сделал шаг к адъютанту. — Вы забираете его, как преступника! Что вы собираетесь с ним делать⁈ Ставить опыты будете над ним⁈

— Батя, тихо.

Мой голос прозвучал неожиданно так твёрдо и громко, что отец замер на полушаге, обернулся ко мне, и я увидел в его глазах ярость и бессилие.

— Кирилл, ты не понимаешь…

— Понимаю, — я медленно подошёл к нему, положил руку ему на плечо и почувствовал, что его мышцы напряжены, как камень. — Бать, я всё понимаю лучше, чем ты думаешь, успокойся.

Я смотрел отцу прямо в глаза, словно безмолвно говорил ему: «Пожалуйста, не делай глупостей. Не давай им повода. Мы уже проиграли эту партию, сейчас главное не потерять ещё и доску».

— Хорошо, — выдохнул он так горько и обречённо, что у меня самого защемило в груди.

Я повернулся к адъютанту.

— Пятнадцать минут, и я буду готов, — сказал я совершенно спокойно. — Можете подождать в коридоре.

Он едва заметно кивнул, развернулся на каблуках и вышел, а я подошёл к шкафчику, где лежала моя одежда, которую мне выдали в госпитале взамен той, что забрали как вещдок, так как она была на мне, когда была бойня в ангаре.

— Кирилл, сынок… — дрожащим голосом проговорил отец. — Что же это такое…

— Это новая жизнь, батя, — я снял с вешалки рубашку. — Та, в которую добро пожаловать.

Бронированный автомобиль, в который меня усадили, оказался полной противоположностью тому, что я ожидал. Я представлял себе, что машина окажется чем-то вроде тюремного фургона, тесную и глухую коробку без окон, но вместо этого я оказался в роскошном, отделанном тёмной кожей салоне, который мог бы быть, например, в личном лимузине великого князя. Толстые стёкла в автомобиле были тонированными и превращали мир снаружи в безмолвное серое кино. Я отметил про себя, что машина двигалась абсолютно бесшумно и словно парила над брусчаткой.

Мы ехали недолго, и я опять ошибся, потому что ожидал увидеть какое-нибудь мрачное здание на окраине города, ощетинившееся антеннами и колючей проволокой, но автомобиль, миновал центр и свернул в неприметный переулок где-то в районе Литейного проспекта, а потом въехал в арку старого доходного дома. Никаких знаков, никакой охраны, идеальная маскировка.

Машина остановилась во внутреннем дворе-колодце, где нас уже ждали двое в штатском. Они молча открыли дверь, и адъютант жестом пригласил меня на выход. И только тут я понял, что мы не будем входить в здание. Один из людей в штатском нажал что-то на стене, и часть брусчатки во дворе беззвучно поехала в сторону, открывая тёмный, ведущий вниз пандус. Мы спускались под землю.

Лаборатория оказалась не обычным подвалом, а огромным многоуровневым комплексом, который выгрызли в граните и обустроили под самым сердцем Иркутска. Воздух в помещении был холодным и стерильным, и в нём едва улавливался запах озона и ещё чего-то чужеродного, а стены помещения были облицованы неокрашенным полированным металлом, он отражал холодный, безжизненный свет, что лился отовсюду и ниоткуда одновременно.

Меня провели по длинному коридору в центральный зал, и, как только я вошёл в него, замер.

Это было не заурядное медицинское помещение, а настоящий храм точной и безжалостной науки, в центре которого стоял алтарь —огромное, похожее на зубоврачебное кресло из моих детских кошмаров. Это кресло было опутано сотнями проводов, шлангов и датчиков, и было похоже не на диагностический прибор, а на эшафот для уникальности, на операционный стол для души. А вокруг этого священного алтаря, как жрецы, бесшумно двигались люди в белых халатах. Их лица были скрыты масками, и они не обращали на меня никакого внимания, потому что были полностью поглощены своими приборами, экраны которых светились синими и зелёными графиками.

— Прошу, господин Строганов, — адъютант указал на кресло.

Я подошёл к креслу, сел в него, и оно оказалось неожиданно удобным. Его холодная поверхность приняла форму моего тела, и техники в белых халатах тут же окружили меня, начав опутывать меня различными датчиками. Сотрудники лаборатории работали быстрыми и отточенными движениями и не позволяли себе ни единого лишнего жеста. Липкие диски датчиков приклеивались к моей голове, к вискам, к груди, к рукам, а вокруг головы защёлкнулся обруч, который был сплошь утыкан иглами-сенсорами, и они едва заметно покалывали мою кожу. Я чувствовал себя насекомым, которого препарируют заживо.

В этот момент в зал вошел пожилой человек с аккуратной седой бородкой на лице и очками с толстыми линзами, которые делали его глаза огромными и любопытными, как у совы. На его халате была вышита фамилия: «Профессор Аркадьев». Он подошёл к центральному пульту, который был весь заставлен мониторами, и кивнул техникам.

— Начинаем. Базовое сканирование, подайте минимальный импульс.

Я почувствовал, как по телу пробежала едва заметная волна, она была похожа на слабый разряд статического электричества.

`[ ОБНАРУЖЕНО_ВНЕШНЕЕ_ВОЗДЕЙСТВИЕ. ЗАПУСК_ПРОТОКОЛА: «МАСКАРАД».]`

План созрел у меня ещё в машине. Я был абсолютно уверен в том, что показать им всю свою силу было бы равносильно самоубийству, так как учёные обязательно увидят во мне уникум, аномалию или не поддающийся классификации объект, а это прямой путь на операционный стол или в пожизненную изоляцию. Нет, я должен был быть в глазах как учёных, так и правоохранительных органов сильным, но понятным. Ценным, но не незаменимым. Я должен был дать им то, что они хотели увидеть, но в строго отмеренных дозах.

Моя Консоль работала на скорости, которая была недоступна лабораторным машинам, поэтому она шустро начала строить «заглушку». Процесс был похож на создание виртуальной машины внутри моей собственной системы. Начал я с того, что выделил небольшой пул нанитов и написал для них простейший скрипт: перехватывать все внешние запросы, анализировать их и выдавать обратно заранее подготовленный фальшивый ответ. Потом откалибровал его на показатели среднего и ничем не примечательного Кинетика уровня Эпсилон. Он идеально мне подходил, потому что был сильным для простолюдина, но совершенно обыденным для мира аристократии и военных.