Отец весь побагровел, он стоял, смотрел на меня полными ярости глазами и тяжело дышал. Он был похож на старого медведя, что защищает своего раненого детёныша и готового разорвать любого, кто подойдёт слишком близко.

Я понял, что взывать к его логике прагматичного торговца больше бесполезно. Все мои доводы, указывающие на выгоду и изобилующие внушительными цифрами дохода, к сожалению, разбились о стену отцовского страха. Значит, настала пора доставать последнее оружие. Самое эффективное, но и самое жестокое.

Опустив глаза в пол, я замолчал, позволив тишине вновь заполнить рубку. Пусть поверит, что он победил, а его крик и страх сломили мою волю. И чем дольше отец смотрел на меня, тем быстрее его гнев сменялся горькой жалостью.

— Сынок… Кирюша, — глухо произнёс он. — Прости, я не хотел кричать. Просто… пойми… я не могу потерять тебя ещё раз. Я лучше буду до конца жизни таскать тебя на руках, чем…

И вот тут я нанёс удар. Я посмотрел прямо ему в глаза страшным помертвевшим взглядом.

— Что меня ждет, отец? — тихо спросил я. В моём напрочь лишённом эмоций ледяном голосе не было ни капли жалости к себе, только сухая констатация факта.

Он замер, и растерянно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду мою жизнь. Эту. Которую ты так хочешь сберечь, — я обвёл взглядом рубку. — Что меня ждёт? Постоянно сидеть в этом кресле, пока вы работаете? Слушать ваши разговоры о ветре и грузах? Рисовать вам на бумажке схемы, как заработать лишнюю копейку, которую я никогда не смогу потратить? Быть гениальным мозгом в бесполезном, гниющем куске мяса?

Он отшатнулся, словно я его ударил.

— Кирилл, перестань…

— Нет, ты послушай, — я не повышал голоса, но каждое слово было отточено, как бритва. — Ты будешь до конца своих дней таскать меня на руках? Правда? А когда твои силы иссякнут? Кто будет это делать? Валера? Или мы наймём сиделку? А кто будет выносить за мной утку? Кто будет мыть меня, потому что я сам не смогу дотянуться? Кто будет переворачивать меня по ночам, чтобы у меня не образовывались пролежни, от которых заживо гниют? Это та жизнь, которую ты хочешь для меня сберечь? Жизнь беспомощной вонючей обузы?

Я видел, как резко побледнело его лицо. Отец смотрел на меня с ужасом, потому что я говорил о страшной реальности. О той самой унизительной бытовой реальности, мысли о которой он так старательно гнал из своих мыслей. Своими правдивыми, а оттого очень болезненными словами я заставлял его посмотреть в лицо будущему, которое он мне предлагал. Посмотреть правде в глаза, увидеть всю ту неприглядную, отвратительную безысходность, которая ожидает меня, а не бежать прочь от реалий.

— Отец, я не хочу такой жизни, — закончил я, и в моем голосе впервые прозвучала человеческая боль. — Пусть лучше я сдохну в той проклятой аномалии в попытке что-то изменить. Или разобьюсь вместе с «Удачей», но зато я разобьюсь стоя, в бою, а не лёжа в кровати.

Я замолчал. Последние мои слова разорвали пространство, словно выстрел из пистолета. Мой последний и самый жестокий аргумент был мною использован. Отцовскую любовь и его чувство вины я превратил в своё оружие, и я знал, что мой выстрел попал точно в цель.

Андрей Ильич стоял посреди рубки. Мои слова будто пробили защитный барьер и сломали его дух, решимость и волю. Отец был сильным человеком: он много раз смотрел смерти в лицо, ведя борьбу со штормами и сражаясь с пиратами и штормами. Но он не мог бороться с собственным сыном, который просил его о праве на достойную смерть, если не получится вырвать право на достойную жизнь.

— Будь по-твоему, — хрипло выдохнул он, откашлялся и надтреснутым голосом продолжил. — Но всё будет так, как я скажу. Мы наймём лучших проводников и вооружимся до зубов, но, если я почувствую, что дело пахнет жареным, я разверну команду обратно, даже если мы будем идти по россыпи золота. Ты меня понял? —он бросил на меня последний взгляд и подошёл к двери.

— Понял, отец, — тихо ответил я.

Я понимал, что отец мог передумать. Его согласие было хрупким, как первый лёд, потому что он согласился под давлением, и любой неожиданный поворот в деле мог заставить его передумать. Поэтому мною было принято решение ковать железо, пока оно горячо. В моём случае — пока оно ещё не остыло от слёз.

Проснувшись утром, я быстро привёл себя в порядок и позвал Валеру.

— Помоги мне добраться до отцовской каюты.

Уже ставший для меня привычным, сегодня путь по коридору показался мне длиннее обычного. Скрип моего корсета и мерный стук костылей о палубу гулким эхом отдавался в тишине дирижабля. Шаги палача.

Дверь в его каюту была не заперта. Он сидел за своим маленьким столом, развернувшись к иллюминатору, и просто смотрел через него на тёмную воду внизу. Отцовские плечи были ссутулены. Он не обернулся, когда я вошёл.

— Что ещё? — его голос был глухим и безжизненным.

Я не стал садиться на свой трон, а, опираясь на костыли, остался стоять, превращая нашу встречу из разговора сына с отцом в деловое совещание.

— Нам нужно обсудить детали. План действий.

Он медленно повернул голову. Его глаза были красными и опухшими.

— Какой ещё план? Как полететь в пасть к дьяволу и сдохнуть? Отличный план. Короткий и ясный, не требующий обсуждения.

— Нет, — я проигнорировал его сарказм. — План, как полететь в аномалию и вернуться оттуда с прибылью. Я уже составил предварительный список всего необходимого для выполнения этой задачи.

Я кивнул Валере, и тот положил на стол несколько листов, которые я надиктовал ему час назад. Отец даже не взглянул на них.

— Первое. Финансы. Нам нужны деньги. Много. На подготовку, снаряжение, наёмников. Сам ведь сказал, что вооружимся до зубов.

— Откуда деньги? — отец безрадостно усмехнулся.

— За последние три месяца, с тех пор как мы работаем по моим схемам, сверхплановая прибыль составила семь тысяч триста рублей. Ты сам сказал, что это мои деньги, могу распоряжаться как хочу. Вот и настал час их потратить.

Он удивлённо посмотрел на меня. Он думал, что эти деньги пойдут на ремонт или в общий котёл. Он не знал, что я с самого начала копил военный бюджет.

— Второе вытекает из первого. Снаряжение. Закупить пылевые гранаты, армейские аптечки, комплекты выживания. Всё это можно приобрести в Иркутске или в посёлке возле КПП-перехода в аномалию.

Отец молчал, внимательно слушая меня. Я видел, как в его глазах медленно угасает боль и загорается слабый огонёк профессионального интереса.

— Третье. Самое важное. Люди. Наша команда, конечно, сплошь отличные ребята. Но они торговцы, а не солдаты. Даже если и бывшие военные, всем уже много лет. Никто не готов к тому, что нас ждёт в аномалии. Нам нужны профессионалы. Наёмники. Хотя бы одна группа в четыре-пять человек. Опытные старатели или бывшие военные из отрядов сопровождения. Люди, которые знают, как убивать и как выживать.

— Наёмники… — Андрей Ильич озадаченно потёр лоб. — Они запросят целое состояние. И перережут всех нас во сне ради добычи.

— Они запросят долю, — поправил я. — Пятнадцать процентов от всей добычи. Это стандартная ставка для таких рискованных экспедиций. А чтобы они нас не перерезали, мы наймём две разные группы, которые не знают друг друга и подчиняются только тебе. Они будут следить друг за другом. К тому же мы наймем людей официально, через имперский реестр. Для таких наёмников потеря всей группы старателей равносильна концовке карьеры. Никто их больше не возьмёт в аномалию.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ты… ты всё уже продумал, да?

— Я думаю об этом с того самого дня, как услышал о том, сколько можно заработать в аномалии, — честно ответил я. — Я не предлагаю тебе броситься в омут с головой. Я предлагаю тебе продуманную, тщательно просчитанную операцию.

Он снова отвернулся к иллюминатору. Молчание затянулось.

— Хорошо, — наконец произнёс он голосом, который был лишён прежней безнадежности, однако в нём явственна читалась бесконечная усталость. — Деньги твои. План твой. Делай, что считаешь нужным. Нанимай кого хочешь. Но последнее слово всегда будет за мной.