Это была его последняя уступка. Он сдал свой последний рубеж обороны и передал мне стратегическое планирование, оставляя за собой тактическое управление. Что ж, с этим я вполне мог смириться.

— Договорились, — кивнул я и уже стал разворачиваться, чтобы уйти, как понял, что не сказал самого главного.

— Есть ещё одно условие, отец. Моё.

Он снова посмотрел на меня, в его глазах вновь промелькнула тревога.

— И какое же?

— Когда мы войдём в аномалию, а поисковая группа высадится на землю… я пойду с ними.

Отец вскочил на ноги.

— Да тебя там сожрёт первая попавшаяся на пути тварь! И для группы ты будешь обузой!

— Я буду находиться в центре группы, самом защищённом месте. Я буду не сражаться, а искать. Ну, а если меня сожрут… значит, такова цена. Моя цена за попытку. Я не собираюсь отсиживаться в безопасности, пока другие люди рискуют своими жизнями ради моих ног. Это мой бой, отец. И я буду на передовой.

Я видел, как гнев, страх и протест опять обуревают отцом, и вот-вот опять поднимется буря, но сил на новый бой у него уже не осталось. Махнув рукой, словно отгоняя от себя назойливую муху, он снова отвернулся к иллюминатору. Это было его молчаливое согласие.

Я развернулся на своих скрипучих костылях и медленно пошёл к выходу. Валера поспешил открыть передо мной дверь.

Зайдя в рубку, я устроился в своём кресле и посмотрел на карту. Байкальская Аномалия. Итак, игра началась. И я только что поставил на кон не только свою жизнь, но и жизнь единственного человека, который меня любил. И теперь у меня не было права на проигрыш.

Казалось, что жизнь на корабле идёт своим чередом, спокойно и размеренно: гудят двигатели, палуба скрипит и покачивается от движения, а по ней снуют матросы туда-сюда. Однако под этим внешним спокойствием скрывалось напряжение. Прошёл час, потом ещё один, а отец по-прежнему сидел в своей каюте и не выходил из неё. Штурман Петрович чувствовал, что что-то не так, но не решался спросить, поэтому постоянно косился на меня вопросительным взглядом.

Наконец дверь рубки открылась, и в неё вошёл отец. Он был совершенно спокоен, только лицо было серым, как пепел, а под глазами залегли глубокие тени. Зато взгляд его был твёрдым и решительным, как у человека, идущего на эшафот, но идущего с достоинством.

— Петрович, собери команду в кают-компании. Чтобы через десять минут все были на месте. — абсолютно спокойным голосом сказал он.

Старый штурман от неожиданности удивлённо моргнул. По своему опыту он знал, что внеплановое собрание посреди рейса — это всегда предвестник чего-то чрезвычайного.

— Андрей Ильич, случилось что?

— Случится, — коротко ответил отец. — Выполняй.

Через десять минут я, с помощью Валеры, тоже пришёл на собрание. Кают-компания — обычно шумное и весёлое место — сейчас была забита угрюмо молчавшими людьми. Матросы, механики и даже кок переминались с ноги на ногу и перекидывались друг с другом тревожными взглядами. Когда меня внесли и поставили в углу, я почувствовал на себе десятки взглядов. Собравшиеся знали, что я — причина этого сбора.

Отец встал в центре, прямо под тускло светящейся пылевой лампой, и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Мужики, —его голос разнёсся по притихшей комнате. — Вы все знаете, что случилось с моим сыном. И знаете, что он стал калекой. Также знаете вы и то, что за последние месяцы именно благодаря его уму и расчётам мы не просто смогли остаться на плаву, но и заработать столько денег, сколько мы не видели за последние два года.

По кают-компании прошёл одобрительный гул. Слова отца были правдой, и члены команды прекрасно это знали, так как их карманы приятно отяжелели после последних рейсов.

— И у него появился шанс на исцеление, — продолжил отец. — Шанс встать на ноги. Необходима операция, но она стоит безумных денег. Таких денег обычной торговлей нам не заработать и за десять лет.

Напряжение снова сгустилось. Все поняли, к чему он клонит.

— Поэтому… — он сделал паузу, набирая в грудь воздуха. — Мы меняем курс. Мы летим к Байкальской Аномалии.

Если бы в кают-компании взорвалась пылевая граната, эффект был бы слабее. На мгновение воцарилась мёртвая тишина, а потом комната наполнилась возмущёнными криками.

— Что⁈

— Да ты с ума сошёл, капитан!

— На смерть нас ведёшь!

— У меня жена и дети! Я не подписывался на такое!

Страх перед аномалией породил бунт. Тихий, но от этого не менее опасный.

— ТИХО! — зычно рявкнул Петрович, и его капитанский голос мгновенно прекратил шум. Старый штурман вышел вперёд, встал рядом с отцом и посмотрел на него в упор. — Андрей Ильич, это не шутка?

— Нет, не шутка, Семён, — твёрдо ответил отец.

Петрович посмотрел на команду, потом снова на отца. Боль и непонимание застыли в его глазах. Он попытался отговорить Андрея Ильича от казавшегося безумным поступка.

— Ильич… ты же знаешь, что такое аномалия. Это не просто опасное, это проклятое место, — взывал к разуму отца старый штурман. — Я ведь служил там целый год. В молодости, на военном сторожевике. Послушай меня, не надо нам туда. Мы простые торговцы, а не военные, нам туда соваться смерти подобно. Наше дело возить пеньку и сукно, а не лезть в пасть к дьяволу!

— У нас нет выбора, — глухо ответил отец.

— Не говори за всех! А выбор есть всегда! — взорвался Петрович. — И наш выбор — жизнь, а не смерть! Никому не хочется умирать за призрачную надежду!

Штурман замолчал, развернулся и ткнул в меня пальцем.

— Это всё он придумал, верно? Это его безумные идеи! Ильич, очнись! С тех пор, как он пришёл в себя, он словно не твой сын, а какой-то… какой-то счётный механизм! В его голове одни цифры, да расчёты! А где люди, Ильич⁈ Где понимание⁈ Или его совершенно не заботят жизни других⁈

Я не отвечал. Пусть выплеснет всю накопившуюся обиду и злость. Это было необходимо. Этот нарыв должен был прорваться.

— Капитан, Петрович прав! — раздался крик из толпы. — Мы не нанимались в самоубийцы!

Отец, призывая всех к тишине, поднял руку.

— Я никого не заставляю, — сказал он, и было видно, что каждое слово даётся ему с видимым трудом. — Это рискованное дело. Очень. Поэтому я предлагаю совершенно другие условия. Каждый, кто полетит с нами, получит тройной оклад за время экспедиции. Плюс… — он снова сделал паузу, — … плюс доля. Тридцать процентов от чистой прибыли со всей добычи будут разделены между командой. Поровну. От юнги до штурмана.

Кают-компания снова затихла, но на этот раз тишина была другой. В ней буквально звенела алчность. Тридцать процентов от добычи в самой богатой аномалии мира — эти слова заставляли крепко задуматься. Каждый из команды понимал, что это были очень большие деньги, можно сказать, целое состояние, на которое можно купить собственный дом, землю, обеспечить детей и внуков хорошими деньгами на ближайшее будущее.

Я видел, как у людей меняются лица. Страх никуда не делся, но теперь на противоположной чаше весов лежала огромная гиря из чистого золота, рискуя перевесить его.

— Но и это не всё, — продолжил отец. — Я никого не держу. Тот, кто не хочет рисковать, сможет сойти на землю в ближайшем порту. С полным расчётом и моей личной благодарностью за службу. Я пойму. И никто не посмеет бросить вам в спину слово «трус». Решайте. Если верн… Когда вернёмся из рейса, жду вас обратно на борт «Удачи».

Отец предоставил своим людям выбор. Жестокий, но честный. Обычная жизнь или шанс стать обладателем немыслимого богатства, но за этот шанс скорее всего кому-то из нас придётся заплатить жизнью.

Мнения членов команды разделились. Я видел это по их глазам и по тому, как они сбивались в группки и перешептывались между собой. Старики, годами ходившие в рейсы с отцом, с мрачными лицами осуждающе покачивали головами. Они уже свое отплавали, им не нужны были сокровища такой ценой. А вот в глазах молодёжи… в их глазах горел лихорадочный огонь. Валера смотрел на меня, и в его взгляде были одновременно и ужас, и восторг. Проведший со мной много времени, молодой матрос проникся моим умом и полностью доверял мне. Он был готов.