Сердце сжалось: имя театра — как ключ, который может открыть давно запертые двери. Во всём этом есть что-то одновременно жалкое и человеческое: человек, который играл важную роль в чьей-то жизни, теперь мелькает в труппе проходного камерного театра. И в то же время — надежда: есть конкретное место и время, есть шанс получить ответы лицом к лицу. Я чувствую что вот-вот избавлюсь от оков что удерживают меня и не дают мне двигаться дальше.

— Хорошо, — говорю я коротко. — Я буду.

Лёха перечисляет мелочи — ориентиры, где лучше ждать, кое что из биографии Селезнева — и мы прощаемся. В комнате гостиницы снова опускается тишина. Я ложусь на кровать, но сон не идёт моментально: мысли громоздятся одна на другую — сцена в ресторане, фотографии, моё обвинение, Мила, Аня. Но теперь, благодаря Лёхе, вдруг появляется ниточка, которая может вывести на тот самый узел лжи.

На столе лежат скриншоты и приглашение, которое прислала Аня. Я смотрю на них, как на карту: они ведут меня к правде.

Перед тем как задремать, ещё раз прохожу глазами план: встретиться с Лёхой у старого моста, подъехать к «Лире», не показывать эмоций, спросить прямо. Если Игорь тот самый — значит, можно будет вытянуть из него правду, он ответить почему решил сломать столько судеб!

Завожу будильник и кладу телефон на тумбочку, но сна — ни в одном глазу. Тишина комнаты кажется слишком плотной, почти липкой. Воздух стоит. За окном редкие машины, свет фар скользит по стенам, а у меня в голове начинает гудеть знакомое ощущение — внутреннее чутьё, то самое, которое я столько лет глушил.

Оно кричит. Громче с каждой минутой. Я понимаю, что какой-то актеришка не стал бы просто так влазеть в мои отношения. Для чего такому человеку это надо? Ради денег? Но ведь кто-то ему должен был заплатить тогда. Чему дольше я думаю, тем отчетливей образ прорисовывается. Возможно я сам подвожу все факты, но у меня все меньше сомнений что мама приложила к этому руку.

Мама. Что если всё это — не Игорь, не какие-то там завистники, не случайность? Что если всё началось с неё? Зачем ей это нужно было? Знала ли она про то, что Аня тогда уже была беременна?

Я вспоминаю её лицо, холодное, уверенное, когда она впервые показала мне те фотографии. Как всё организовала: «Ты должен знать правду, сын. Смотри, кто она на самом деле». Тогда я поверил. Потому что это мама. Потому что она всегда знала, как правильно. А я — просто принял. Ведь у нее не было причин мне лгать, я думал она любит Аню, ведь они так хорошо общались. Помню как у меня тряслись руки, как внутри что-то рушилось когда я смотрел на те фотографии.

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки. Пальцы побелели. В голове всё яснее всплывает мысль, от которой даже страшно. Если окажется, что мама всё это устроила, что она заказала эту грязную подставу, — я не знаю, что сделаю.

Как смотреть ей в глаза? Как жить дальше, зная что тебя предал самый близкий человек, которому ты верил?

Я встаю, подхожу к окну. Холодное стекло под ладонью немного отрезвляет, но внутри всё равно бурлит. Я представляю, как завтра, после встречи с этим Селезнёвым, я уже буду знать правду.

Утро выдалось пасмурным. Город уже притих, большинство людей сидят в офисах, редкие прохожие.

Я подъезжаю к театру раньше Лёхи. Ставлю машину у обочины и пару минут просто сижу, глядя на здание.

Театр маленький, старый. Когда-то, наверное, он был красивым — лепнина, высокие окна, старинные афиши под стеклом. Но теперь фасад облез, краска местами осыпалась, буквы на вывеске потускнели, некоторые вообще отвалились. У крыльца — перекошенные перила. В витрине висит выцветший плакат: «Премьера! „Три шага до неба“ — драматический спектакль студии при театре». Судя по дате, афиша месяц как просрочена.

Дверь закрыта, но где-то внутри слышен глухой стук — будто кто-то двигает декорации или чинит сцену.

Я думаю о Селезнёве. О том, как он выглядел на фотографиях — самодовольный, уверенный, наглый. Я пол ночи провел ища о нем информацию, которой почти нет, словно кто-то подчистил все. И как Лехе удалось накопать на него хоть что-то. Я рад что мы встретились с ним. Если бы я сам начал искать то никогда бы не закончил, зарылся в прошлом и погиб бы под его тяжестью.

Райончик не внушает доверия, прохожие косятся на меня. Мимо проходит женщина с собакой, бросает на меня настороженный взгляд. Я стараюсь не встречаться с ней глазами.

Лёхи всё нет. Секундная стрелка на часах щёлкает раздражающе громко. Время тянется, как резина.

Я выдыхаю и тихо говорю сам себе: — Ну что, посмотрим, Игорь Селезнёв… какую роль ты сыграл в моей жизни на самом деле.

Мотор Лёхиной машины слышен издалека — уверенный, ровный звук. Он подъезжает плавно, будто не спешит, хотя по глазам видно: внутри у него тоже всё горит.

Лёха выходит из машины, кивает мне. На нём та же кожаная куртка, чуть поношенная, но чистая — всё как всегда. Он держится спокойно, но в голосе есть едва заметное напряжение.

— Я уже звонил директору, — говорит он, подходя ближе. — Селезнёв здесь. Не будем терять времени.

Я киваю, у меня внутри все переворачивается. Иду позади Лехи, мне кажется он идет очень медленно, сердце колотиться как сумасшедшее, словно в этом театре вся моя жизнь.

Мы поднимаемся по скрипучим ступеням. Дверь открывается почти сразу, будто нас уже ждали. На пороге — сам директор. Мужчина лет шестидесяти, в аккуратном пиджаке, с усталым, но вежливым выражением лица.

— Доброе утро, господа, — произносит он, пожимая Лёхе руку. — Проходите. Рад, что вы приехали. Мы тут как раз готовим новым спектакль. Зрителей у нас хоть и не много, мы их почти каждого знаем по именам. Атмосфера домашняя. Мы все тут как большая семья.

Я машинально тяну руку в ответ, но внутри что-то сжимается. Этот человек встречает нас как старых знакомых, не задаёт ни одного вопроса, даже не интересуется, кто я. В голове вспыхивает мысль: а кто ты, Лёха, на самом деле? Для простого директора мелкой айтишной компании ему уж слишком легко открывают двери, уж слишком быстро он находит нужных людей.

Мы идём по тёмному коридору, пахнет пылью, сыростью и старым деревом. Директор ведёт нас в зал. Там тускло, на сцене кто-то двигает декорации, слышен тихий стук.

— Вот здесь он и работает, — говорит директор, остановившись посреди прохода. — Игорь Селезнёв. Настоящий талант, знаете ли. Когда пришёл к нам, я даже удивился, я ведь узнал его, — с чего вдруг такой актер к нам решил прийти? А потом уж он мне рассказал, что вначале дела шли неплохо: публика его любила, критики отмечали. Но потом… — он качает головой, вздыхает. — Пять лет назад всё пошло под откос. Резко. Все словно отвернулись, ни одну роль не давали, пить начал, сам стал раздражительным, закрытым. А жаль. Мог бы добиться многого. У него талант. — Он поворачивается к сцене и говорит куда-то в темноту: — Игорь! Игорь, подойди, пожалуйста! Тут к тебе пришли! Интервью хотят взять!

Я наклоняюсь к Лехе.

— Мы журналисты? — шёпотом спрашиваю я.

— А что я должен был сказать? — тихонько усмехаюсь я. — Что мы ищем мужика который пять лет назад обедал с девушкой?

Я опускаю голову и улыбаюсь. Теперь хотя бы понятно почему Леху так тепло принимают. Иногда власть и деньги ни чем не могут помочь, а вот кусочек находчивости…

Шорох за кулисами, звук шагов. Через мгновение из-за занавеса выходит мужчина.

Я сразу узнаю его. Лицо — мятое, уставшее, глаза мутные, в них еле-еле тлеет остаток жизни. Щетина, небрежная рубашка, запах дешёвого одеколона и перегара. Он выглядит лет на пятьдесят.

Он останавливается, щурится, глядя на нас.

И в этот момент я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой комок. Вот он. Человек, из-за которого рухнула вся моя жизнь.

Я подхожу ближе. Слышу, как кровь стучит в висках, как шум в голове заглушает всё вокруг. Селезнёв скромно стоит опустив голову — сутулый, мятый, с серым лицом, которое когда-то, возможно, было привлекательным. Сейчас он просто тень человека. Но мне всё равно. Я вижу только его и то что он со мной сделал.