— Просто выйди. Я у подъезда.

— Что? Ты ведь был… Когда ты приехал?

— Прошу, мне нужно многое тебе сказать.

Ночь выдалась длиннее, чем казалось. Я почти не спал — разве что закрывал глаза на несколько секунд в самолёте. Всё время думал, как появлюсь, что скажу. Пытался представить реакцию Ани, как она посмотрит, что ответит на мои слова. Я вёл себя как полный придурок — угрожал, пытался удержать её силой. Сможет ли она понять меня? Сможет ли снова довериться?

Мысленно репетирую каждую фразу — снова и снова. И чем ближе к её дому, тем меньше остаётся слов.

На часах шесть утра, когда я останавливаюсь у подъезда. Двор пустой, утренний воздух прохладный, влажный, будто город ещё не проснулся.

Подняться и постучать в дверь не решаюсь — вдруг разбужу Милу. Хочу позвонить, но боюсь. И всё же не ухожу. Я точно знаю: здесь, рядом с Аней и Милой, моё место.

Нахожу в себе силы и набираю номер.

— Алло? — сонно произносит она.

— Ань… выйди, пожалуйста, — голос хриплый, словно не мой.

Пауза. Долгая.

— Что? Сейчас шесть утра… — она говорит шёпотом. — Ты с ума сошёл?

— Просто выйди. Я у подъезда.

Боюсь, что сорвусь и вывалю на неё всё прямо по телефону. Хочу видеть её глаза. Хочу, чтобы она поняла, что я действительно раскаиваюсь. Хочу сам понять — есть ли у меня ещё шанс вернуться.

— Что? Ты ведь был… Когда ты приехал?

— Прошу. Мне нужно многое тебе сказать.

Долгая пауза. Потом звонок обрывается. Сердце бьётся неровно — будто не сердце, а молоток. Стою у подъезда, не знаю, куда деть руки. Не понимаю, выйдет Аня или нет, но всё равно жду. С надеждой смотрю на дверь.

Я столько раз представлял этот момент — как объясню, как докажу, что понял, что раскаиваюсь…

Она выходит через минут десять. Тонкая фигура в вязаной кофте, волосы чуть растрёпаны. Смотрит на меня устало, настороженно. И всё, что я хотел сказать, исчезает. Остаётся только одно слово — простое, но тяжёлое.

— Прости.

Делаю шаг. Потом ещё один. Всё внутри дрожит, дыхание рвётся.

— Прости, — повторяю, потому что другого не нахожу. — Я… я не знал, что можно так испортить жизнь. Что можно быть настолько слепым.

Она молчит, смотрит. В этом взгляде нет злости — только усталость. И от этого становится ещё больнее.

— Я всё разрушил, — говорю тихо. — Поверил чужим словам, не тебе. Думал… даже не знаю, о чём тогда думал. Я ведь даже не пытался узнать, правда ли всё это. Просто поверил… матери. — Голос срывается. — Я видел, во что превратил нас. Пять лет жил, будто всё правильно, будто сделал выбор. А оказалось — просто спрятался от правды, как трус. Я поднимаю руку. Аня не отходит. Это даёт крошечную надежду. Осторожно касаюсь её лица, смеюсь — коротко, безрадостно. — Хотел сказать красиво, по-человечески… а получается всё равно через боль. Я виноват. Не оправдываюсь. Просто хочу, чтобы ты знала: я наконец понял, чего стоил тот мой поступок. — Она всё ещё молчит. Подхожу ближе, убираю руку, даю Ани пространство для принятия решения. — Я не знаю, сможешь ли ты простить. Не знаю, захочешь ли вообще. Но если хоть малейший шанс есть — я останусь рядом.

Делаю вдох. Город вокруг будто замер. Она не отходит, не говорит ничего. Просто стоит передо мной — настоящая, живая, та самая, ради которой я, готов на все.

— Прости, — шепчу я ещё раз, потому что никакие оправдания не нужны. Это была только моя вина.

Она всё молчит. Стоит передо мной, смотрит так, будто пытается разглядеть — не лгу ли я снова. В её глазах нет ни гнева, ни жалости. Только тишина. Та, в которой тонет всё.

Секунда. Две. Каждая длится вечность. Мне хочется что-то добавить, хоть слово, хоть оправдание, но понимаю — любое слово всё испортит. Слишком много я уже говорил тогда, когда нужно было промолчать и послушать ее.

Ветер чуть шевелит её волосы. Сердце колотится так громко, что я уверен — она слышит.

— Я больше не хочу ничего доказывать, — выдыхаю я. — Только быть рядом, если позволишь.

Аня вздыхает — тихо, почти неслышно. Её взгляд уходит куда-то мимо, потом снова возвращается ко мне. В груди что-то сжимается. Я уже готов принять любое её решение — даже если сейчас просто уйдёт.

Но она не уходит. Стоит всё так же, и это «не уходит» уже похоже на ответ. Я чувствую, как с каждым вдохом что-то медленно отпускает внутри.

Аня

Я стою, не двигаюсь. Смотрю на него — на его губы, на глаза, на руки, которые дрожат. Всё во мне будто окаменело. Он говорит, а я слушаю и не верю, что это тот же человек, который когда-то кричал, угрожал.

Слова «прости» висят в воздухе, греют и жгут одновременно. Мне кажется, что прямо сейчас между нами словно не было ни чего, словно не было ни какого расставания длинною в пять лет. Передо мной словно вновь тот самый парень из универа. Решительный, но в тоже время уязвимый. Только все это было и это останавливает меня.

Я должна что-то ответить, но не могу. Не знаю какие слова подойдут. Мне хочется бросится к нему на шею, обнять, но страх и обида прошлого сдерживают.

Вижу, что ему больно. По-настоящему. Не из-за вины — из-за понимания. Я отвожу взгляд. Не хочу, чтобы он видел, как у меня предательски дрожат пальцы.

Глупо, но я боюсь, что если скажу хоть одно слово, всё вернётся — та боль, то прошлое, от которого я так долго убегала.

— Мне нужно время, — произношу наконец. Голос тихий, будто чужой. — Понимаешь? Я не знаю, смогу ли.

Он кивает, почти незаметно. А я вдруг ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы он уходил. Пусть просто стоит. Пусть молчит. Но только чтобы не уходил.

Я делаю шаг назад, даю себе возможность вдохнуть. В груди жжёт — не больно, а тяжело, как будто там скопилось всё, что я не говорила пять лет.

Артем не двигается, только смотрит. Глаза у него уставшие, но — живые, пропитанные болью и раскаяньем.

Между нами тихо. Даже слишком. Ветер шелестит листвой. Я не знаю, что делать с этим моментом — он будто застыл, как кадр, который боишься испортить движением.

— Подожди здесь, — говорю я вдруг. Сама не понимаю зачем. Наверное, просто не хочу ставить точку.

Он кивает, не спрашивает почему, не ищет глазами объяснений. Просто кивает. И на его лице появляется легкая, неуверенная улыбка с надеждой.

Я поворачиваюсь, иду к двери, и каждый шаг даётся с трудом. У самого входа оборачиваюсь — он всё так же стоит, опустив плечи, руки в карманах. В этом есть что-то настолько человеческое. Я не чувствую к нему злости, только странное, тёплое сожаление.

— Я вернусь, — шепчу я.

Он едва заметно улыбается

В квартире полутьма, Мила сопит в кровати, слышу как кипит чайник на кухне. Тихо снимаю кроссовки и захожу на кухню.

Мама уже проснулась. Сидит за столом в халате, волосы собраны в небрежный пучок, ладонью обхватывает чашку.

Она поднимает глаза на меня, долго смотрит, не спрашивает сразу. Я прислоняюсь к дверному косяку, стараюсь дышать ровно, но руки дрожат, и я чувствую, как будто сама себе мешаю стать спокойной.

— Он приходил, — говорю тихо, чтобы не разбудить Милу.

Мама кивает.

— Я слышала, как ты выходила. — Делает паузу и добавляет с улыбкой. — И в окно вас видела

Я сажусь напротив, беру чашку, делаю глоток. Мы некоторое время молчим. В этой тишине нет неловкости, только ожидание.

— Он просил прощения, — наконец выдыхаю. — Говорил, что всё понял. Что сожалеет.

— Может и правда понял, — мама улыбается.

— А вдруг нет, — отрезаю я.

— И что? Как ты это узнаешь?

— А я… не знаю. — Опускаю взгляд.

Мама выдыхает, протягивает руки и тихонько сжимает мое плечо.

— А ты и не узнаешь, если не попробуешь. Ты ведь хочешь быть с ним, — уголки губ мамы едва заметно дергаются вверх. — И всегда хотела. Так почему не дать шанс ему? Хотя бы просто высказаться. Можно ведь не пускать его с порога в свое сердце, а дать время показать что он понял и что он хочет. Я ведь знаю, как сложно простить предательство, но и носить вечно в себе эту обиду невозможно.