Не успеваю даже осознать — рука сама хватает его за грудки, рывок, и он почти отрывается от пола.
— Кто тебе заплатил?! — кричу, чувствуя, как горло рвёт изнутри.
Он таращит глаза, губы дрожат, на лице страх и растерянность. — Я… я не понимаю… отпустите…
— Ты врешь! — я трясу его сильнее. — Пять лет назад! Ресторан! Фотографии! Кто тебе заплатил, тварь?!
Директор театра бросается к нам, голос дрожит, но звучит уверенно:
— Немедленно отпустите его! Это наш актёр! Вы не имеете права!
Я даже не поворачиваюсь. Вижу перед собой только одно — это лицо, из-за которого я потерял всё.
— Из-за тебя я потерял четыре года! — кричу, и слова вырываются как нож. — Четыре года моей жизни, жизни с моей дочери!
Селезнёв задыхается, руки слабо хватают воздух.
— Я… ничего… не делал… клянусь…
— Артём! — орёт он. — Отпусти его, слышишь?! Подожди!
Он подходит ближе, вытаскивает из внутреннего кармана сложенный конверт. Я узнаю его — те самые фотографии, что я отдал ему пару дней назад.
— Посмотри, — говорит он уже спокойно, сдержанно, но голос у него твёрдый, как лезвие. — Посмотри, Селезнёв. Узнаёшь это?
Я отпускаю мужчину, тот тут же оседает на пол, кашляет, трясущимися руками хватается за край сцены. Пальцы у него дрожат, глаза бегают. Лёха наклоняется и подаёт ему фото. Селезнёв моргает, потом тянет руку, берёт снимок и долго смотрит.
Молчание. В зале только наш тяжёлый, сбивчивый вдох и скрип старого паркета.
И вдруг он хрипло смеётся. Горько, будто над собой.
— Это… это же та сука! — выплёвывает он, глядя на фото. — Она мне всю жизнь испортила! Она мне заплатила, а потом разрушила все!
Я стою над ним. Я не понимаю, что он говорит. Селезнев словно в своем мире.
— Кто тебе заплатил?! — я пытаюсь сдержаться чтобы вновь не мотануть его, поэтому голос сиплый, злой, будто рвёт горло. — Кто?!!
— Мария Захарова. Именно она всё это устроила. Дала мне указания.
Я спрашиваю еле слышно:
— Что? Что ты сказал?
— Она, — повторяет он, бросая фото на пол. — Она пришла ко мне сама. Сказала, что знает, как всё провернуть, пообещала золотые горы, связи, большие роли. Просила только одно — чтобы я сделал всё, как она скажет.
Он нервно смеётся, без радости.
— Я тогда был наивный идиот. Думал — шанс. А потом… потом она дала мне сто тысяч — жалкие крохи — и закрыла передо мной все двери. Во всех театрах, в кино, даже на телевидение путь перекрыла. Угрожала, если я открою рот. Постоянно свою фамилию повторяла, будто гордилась: Захарова, Мария Захарова, — говорит, — запомни, с кем имеешь дело.
В горле у меня всё сжимается. Я отступаю на шаг, будто мне в живот ударили. Имя звенит в голове, как выстрел. Мать. Моя мать. Мир будто проваливается под ноги — и я понимаю, что всё это время гонялся не за чужими призраками. Я всё это время шёл по следу собственной крови. Все это сделала моя собственная мать.
Лёха подходит ближе, смотрит на Селезнёва внимательно, почти холодно.
— У тебя есть хоть какие-то доказательства? Бумаги, чеки, квитанции, что угодно. Что это была именно она — Мария Захарова.
Лехе нужны доказательства, вот только мне достаточно его слов.
Селезнёв качает головой, нервно потирая ладони. — Да какие, к чёрту, доказательства? — хрипло отвечает он. — Она сунула мне наличку — пачку, просто в конверте. Без расписок, без бумаг. Потом исчезла. Но я уж точно не забуду ту женщину. Такая… ухоженная, уверенная, холодная. Говорила, будто весь мир ей должен. — Он сплёвывает на пол. — Я запомнил её лицо навсегда. Она мне жизнь сломала.
У меня начинают дрожать руки — мелкая дрожь, переходящая в судорогу. Воздух вокруг будто густеет, не хватает кислорода. Моя собственная мать! Мария Захарова. Она… действительно могла?
В груди пульсирует злость, страх, отвращение, и всё это сливается в один ком, который не даёт дышать.
Я выхожу из зала, почти бегу. Коридор узкий, старые стены облупились, краска пахнет сыростью.
На улице воздух режет лёгкие. Я хватаю себя за голову, сжимаю виски — мысли скачут, обрывками: мать всегда вмешивалась, звонила, решала за меня, отцу указывала, кого брать на работу, кого увольнять… тогда, пять лет назад, она первая сказала, что Аня — грязь, что она нас опозорила… тогда же — те странные звонки, её нервозность. А то что она примчалась следом за мной в Москву, словно ставит точку в этом всем. Она боялась что я узнаю правду, что Аня расскажет мне, она ведь не догадывалась что я вноь как дурак буду выгораживать предателя.
— Артём! — Лёха догоняет, хватает за плечо, заставляет остановиться. — Эй, послушай. Не руби с плеча. Надо проверить всё. Возможно, этот Селезнёв просто выгораживается, на неё всё свалил.
— Нет, — выдыхаю я. Голос дрожит. — Нет, Лёха. Он не врёт. Я знаю. Я это вижу.
— Даже если так, — Лёха понижает голос, — давай действовать с умом. Я поищу связи, может, найду хоть какие-то упоминания, переводы, звонки, встречи. Если она действительно участвовала — мы это докажем. Но сейчас тебе нужно остыть, понял?
Я молчу. Гляжу мимо него — на серый фасад театра, на окна, где только что стоял человек, которому мать сломала жизнь, а заодно и мою. И вдруг понимаю — впереди самое трудное. Не найти виновного, а просить прощение перед тем кому не поверил.
Телефон на панели вибрирует, по экрану — «Отец». Сжимаю кулак, сажусь в машину, плюхаюсь на водительское сиденье и тянусь к ключу. Мотор ещё не завёл — и звонок отца вновь рвёт тишину.
Я не хочу отвечать. Но звонок звучит навязчиво. Нажимаю «принять».
— Да? — отвечаю, зажимая телефон так, что пальцы белеют.
— Ты вообще собираешься появляться на работе? — отец даже не пытается скрыть раздражение. — Люди уже языками чешут, что тебе тут особый режим. Как я могу тебе доверить бизнес, если ты относишься так к нему! Ты что хочешь все прохерить, то во что я столько вложил сил? Пора бы уже остепениться! Я в твоем возрасте уже женился, а ты все бегаешь! Ни какой стабильности! Захотел, пришел на работу, не захотел — забил — Я молчу, сейчас семейный бизнес как-то не особо меня интересует, хотя и раньше я был не в восторге, просто принимал свою судьбу. Отец повышает голос: — Артём! Ты меня слышишь? Или ты решил, что тебе можно всё?
— Где мать? — произношу я, сдерживая гнев внутри.
— Что? Я тебе про работу говорю, а ты все под мамину юбку прячешься? Пора бы уже отлипнуть!
— Послушай меня, — я говорю строго, с нажимом. Меня достало что все мне указывают как жить. Говорят, что мне повезло родится с золотой ложкой во рту, вот только у этого всегда была цена… Я никогда не имел права голоса, не имел права выбирать, мне с детства внушали что я должен хотеть. — Я только что узнал, что мать пять лет назад заплатила Селезневу, чтобы он встретился с Аней. Ты знал об этом?
— Что? — отец как-то нервно усмехается. — Ты… Ты серьезно сейчас? Ты… Ты…
Я выдыхаю. Слышу, что отец растерян и на ходу пытается что-то придумать, поэтому решаю додавить на него.
— Ты знал, что мама подставила Аню?
— Хватит нести глупости, — резко выпаливает он. — Какие ещё подставы? Ты, видимо, слишком наслушался каких-то неудачников!
— Это не слухи, — отвечаю уже жёстче. — Это правда. Она заплатила Селезнёву, чтобы он тогда…
— Стоп. — Он обрывает резко. — Ты поверил какому-то алкоголичному актеришке? Ты хоть понимаешь, кому веришь? Он тебе лапши навешал, а ты ведёшься!
Я сжимаю руль, чтобы не сорваться.
— У меня есть доказательства… — но тут приходит другое осознание, такое что руки начинают трястись. Я бы мог поверить, что мама устроила все это. Но чтобы отец был в этом замешан... — Откуда ты знаешь кто такой Селезнев?
Я слышу как отец тяжело дышит, скрывая нервозность.
— Я… я просто слышал эту фамилию раньше… — голос тихий невнятный, но тут он словно вздрагивает, возвращает себе самообладание. — Какие ещё доказательства? Что ты там себе напридумывал?
— Те самые письма, видеозаписи, а он еще и записывал их разговор, — мне приходиться врать, но честно с родителями не победить. — Вы разрушили не только мою жизнь. У вас есть хоть капля совести? Вы ради своих целей готовы растоптать любого!
