Окошки моего пансиона соблазнительно светились, обещая теплую постель и горячий ужин. Но я знала, что скоро окончательно стемнеет, а, значит, лавка с чернилами будет закрыта. Следовательно, я не смогу попасть в замок, и мне придется вернуться в Прату не солоно хлебавши.

Ну, уж нет! Я обещала матушке!

Натянув перчатки на покрасневшие руки и запахнув поплотнее легкое пальто, я поплелась обратно к вокзалу.

***

Хозяин лавки повесил табличку «Закрыто» прямо перед моим носом. Мне показалось даже, что в его маленьких глазах, спрятавшихся за золотыми пенсне, сверкнуло некое злорадство.

Но не тут-то было – я со всей силы заколотила в дверь, издавая горестные вопли. Такого натиска лавочник не ожидал, и вскоре в окошке показалась его прилизанная на прямой пробор макушка.

Скрепя сердцем, я отдала приличную цену – целую серебряную монету — за небольшие пузырьки с фиолетовыми и синими чернилами, а также за несколько плотных листов. Затем, от трара подальше, меня выставили на улицу, захлопнув дверь за мной.

Погода испортилась – стемнело, ветер завывал в крышах домов, а снег валил не переставая. Извилистую дорогу, по которой я добралась до небольшой площади рядом с вокзалом, засыпало снегом. Последний не преминул сразу же превратиться в скользкую наледь.

А так как дорога шла под уклоном, то можно было смело садиться на пятую точку и катиться вниз.

Рядом, возле небольшого перрона, паровоз нетерпеливо чихал клубами пара.

Я остановилась в раздумьях. В конце этого самого перрона, насколько я помнила, находилась удобная лестница, которая позволила бы попасть в нижнюю часть города без сомнительного удовольствия прокатиться с горки. Обрадовавшись и выставив пакет с покупками перед собой, подобно щиту, я смело пошла вперед.

Ветер порывами налетал на меня, выдувая остатки тепла, снег искрился в свете газовых фонарей и хрустел под ногами. Я упорно шла вперед, вдоль злобно шипящего поезда, видя только снег, устилающий дорогу. Перед моим взглядом сверкнули дорогой кожей чьи-то темные ботинки, на которых лежали идеально выглаженные брюки. А затем я, в тщетных попытках увернуться, нащупала лбом твердое плечо обладателя ботинок и брюк.

Раздалось короткое ругательство, и я, не удержавшись на ногах, начала заваливаться вбок, нелепо махая своим пакетом. Послышался треск бумаги, звякнуло стекло, и я обнаружила себя почти лежащей на высоком человеке, одетом в черное пальто.

Запах влажной шерсти, приправленной легким морозцем, коснулся меня. Это все показалось мне настолько нелепым, что прежде чем поднять глаза, я некоторое время просто смотрела на дорогую ткань чужого пальто. Потрогав ее рукой, я подняла голову и столкнулась с темным суровым взглядом.

Это был молодой мужчина, в классической черной шляпе с атласной лентой. На его гладковыбритом лице затаилась обреченная усмешка. Если я ее правильно уловила. Потому что это было крайне неудобно - рассматривать его с такого ракурса: лежа в горизонтальном положении и вытянув вперед шею.

Кроме того, почти весь обзор загораживал весьма внушительный аристократичный нос.

— Да, слезьте вы с меня, наконец, — раздраженно прошипел незнакомец.

Словно очнувшись, я быстро засуетилась, пытаясь подняться, но ноги, как назло постоянно проскальзывали и разъезжались, поэтому никак не получалось нащупать точку опоры.

Люди вокруг стояли молча, затаив дыхание, боясь упустить хоть слово из разворачивающейся перед ними пикантной сцены.

Понаблюдав за моими мучениями некоторое время, мужчина с тяжелым вздохом обхватил меня за талию и одним движением поднялся на ноги.

«Где же мой пакет», - подумала я, озираясь по сторонам. Пакет нашелся неподалеку – потрепанный, с подозрительно темным и влажным углом. С ужасом я поняла, что банка с чернилами треснула и залила край моего пакета, а также роскошный портфель, принадлежащий тому господину, на которого я только что упала.

Я подхватила свой пакет и спрятала его за спину, но поздно. Незнакомец недовольно осмотрел свое имущество. Потом, держа на отдалении, открыл. Увиденное успокоило его.

Окинув меня внимательным взглядом, незнакомец небрежно коснулся шляпы и направился к вагону. Служащий в фуражке с золотистой кокардой широко открыл дверь.

Толпа, словно опомнившись, поспешила к паровозу, обтекая меня со всех сторон, и вскоре я осталась на перроне одна, прижимая к себе пакет, с которого падали на снег жирные фиолетовые капли. Развернув сверток, я подошла поближе к фонарю – почти вся бумага, за исключением одного листа, была испорчена, а у пузырька с фиолетовыми чернилами откололось горлышко, и он был почти полностью пуст.

«Ну, что же, — подумала я, поболтав бутыльком перед светом, — на одну попытку хватит». Аккуратно упаковав все обратно и кое-как оттерев руки о снег, я устало поплелась в гостиницу.

Марта

В этот маленький, затерянный в северных горах Адара, городишко меня привез фыркающий в клубах пара паровоз три дня назад. Наверное, тот же самый, в который уселся раздраженный аристократ, чей портфель я залила чернилами.

И, видит Скиталица, путешествие я не планировала!

Отправиться в другой город – было последним, о чем бы я могла подумать после смерти матушки. Некогда энергичная и красивая женщина угасла буквально за год, когда пропала Черити, ее родная дочь.

Я пониже надвинула капюшон – колючий снег пригоршнями кидало мне в глаза. С Черити все и началось. Год назад, она, лучшая выпускница лекарского факультета, была отправлена на практику в городок Флата, что находился на южном побережье Адара.

Флата была известна «старой» аристократией, ласковым солнцем и тенистыми садами на берегу прозрачного моря.

Некогда блестящие семьи тайком сдавали флигели своих потускневших домов для простых граждан, приезжающих из столицы и других богатых городов Адара. А новые роскошные отели вырастали на живописных берегах, как грибы после дождя.

По крайней мере, именно так нам писала Черити. Усатый улыбчивый почтальон приносил письмо каждую субботу в девять утра. Весь день оно ждало своего часа, лежа на блестящем металлическом подносе в центре гостиной. Во время вечернего чая Тамила, светясь от гордости, зачитывала послание сестры на плотной выбеленной бумаге, испещренной бисерным почерком.

Но в один дождливый весенний день почтальон не пришел. Моя приемная матушка до вечера простояла возле окна, ожидая письмо. Она ни разу не спустилась в лавку, и мне пришлось справляться одной. Тамилла уже хотела бежать в Академию, но одна из покупательниц, сказала ей, что из такого захолустья, как Флата, корреспонденция не ходит чаще раза в неделю; и матушка успокоилась и заметно повеселела.

— Наверное, наша Черити просто не успела написать, дело молодое, – говорила она, а на дне ее глаз жил страх.

Когда же в следующую субботу понурый почтальон прошел мимо нашего дома, то я, налив маме успокаивающих капель господина Франца, побежала к стражам, а затем и к дому ректора Академии.

Черити не нашли. Нам сказали потом, что она так и не доехала в тот город, а письма каждую пятницу приносили разные люди. В госпитале Флаты, который сестра столь живо описывала в своих посланиях, получили по почте сообщение с печатью Академии, что вышеуказанная мисс Черити Кано была отозвана от практики по чрезвычайным обстоятельствам, но в следующем году они обязательно пришлют сразу двух талантливых и трудолюбивых выпускников.

Мы с Тамилой тоже съездили во Флату. Бродили по парящему от жары побережью, показывали ее карточку продавщице сластей, мальчишке-газетчику, чистильщику ботинок. Все они только разводили руками, как и усатый полицейский. Никто не мог вспомнить невысокую белокурую девушку. Ее не видели ни хозяйка гостиницы, где Черити якобы остановилась, ни служащие железнодорожного вокзала.