Они пошли в кино. На фильм про зомби. И это был, пожалуй, самый громкий просмотр в истории кинотеатра «Звездный». Вика комментировала каждую сцену с точки зрения биологии:

— Это не зомби, это просто обезвоживание! Вы видите его кожные покровы? Ему нужен физиологический раствор и покой, а не топором по голове!

— Вика, это кино! — шипел Макс, пока на них оборачивались другие зрители. — Заткнись и бойся, как нормальные люди!

— Я не могу! У него же явные признаки трупного окоченения! Как он ходит?!

После фильма они пошли гулять. Ноябрьский вечер был холодным, и Вика, не рассчитав, оделась слишком легко. Макс заметил, как она поеживается, и без лишних слов накинул ей на плечи свою куртку.

— Ты замерзнешь, — сказала Вика, но куртку не вернула.

— Я тренер. У меня иммунитет к холоду, идиотизму и сварливым ветеринарам.

Они шли по пустой аллее, и между ними повисло молчание. Не неловкое, а какое-то... предвкушающее. Макс думал о том, что у Вики смешные уши — они краснеют на холоде, как у ребенка. Вика думала о том, что у Макса большие и теплые руки, и что его бомбер пахнет табаком и каким-то мужским гелем для душа. И что ей это нравится. Господи, как же ей это нравится, хоть она и не собиралась признаваться в этом даже под дулом пистолета.

— Слушай, Вик, — Макс остановился и повернулся к ней.

— Что?

— Я не умею красиво говорить. Реально. Я не Стас, я не прочту тебе стихотворение и не буду петь серенады под окном. Я вообще, если честно, конченый придурок. Но... — он замялся, почесал затылок. — Ты мне нравишься. Сильно. Я не знаю, что с этим делать.

— Ничего не делай, — тихо сказала Вика. — Просто... ничего не делай. Ты и так уже все сделал, придурок.

И она первая поцеловала его. Прямо там, на холодной аллее, под облетевшими липами, пока изо рта шел пар. Макс опешил на секунду, а потом ответил — крепко, жадно, сжимая ее в объятиях так, будто боялся, что она исчезнет.

Это был тот самый поцелуй, после которого мир немножко меняет свои очертания.

Потом они поехали к Максу. Квартира у него была холостяцкая, с бардаком, гантелями на полу и тем самым одиноким носком на люстре (он висел там уже полгода, и Макс принципиально его не снимал, называя «элементом декора»). Вика огляделась и хмыкнула:

— Я, конечно, ветеринар, но даже мои собаки живут в более стерильных условиях.

— Зато у меня уютно, — парировал Макс. — Чувствуешь запах?

— Чувствую. Это носки или протеин?

— Это аура холостяцкой свободы!

Они заказали пиццу, включили какой-то дурацкий фильм (на этот раз без зомби, потому что Вика устала критиковать спецэффекты), и в какой-то момент Макс просто перестал делать вид, что ему интересен сюжет. И вскоре Вика отодвинула коробку с пиццей в сторону и, не сводя с него глаз, пересела к нему на колени.

— Ты уверена? — спросил он, замирая. — Я серьёзно. Я не хочу, чтобы это было просто...

— Заткнись, Аверин, — прошептала Вика и стянула с него футболку.

Эпитет «бурный секс» был слишком мягким. Это было столкновение двух стихий. Макс, с его животной энергетикой и отсутствием тормозов, и Вика, с ее зажатой внутри страстью, которую она годами прятала за профессиональным цинизмом. Они то ссорились, то мирились прямо в процессе, то смеялись, то замирали в изумлении от того, насколько хорошо им вместе, когда они перестают ругаться и начинают чувствовать. Это продолжалось до рассвета. А когда взошло тусклое солнце, они лежали в обнимку, вымотанные и счастливые, и смотрели, как луч света медленно ползет по тому самому носку на люстре.

— Вик, — сказал Макс хриплым голосом.

— М?

— Давай договоримся. Когда мы не трахаемся — мы ругаемся. Это бесит. Я не хочу с тобой ругаться.

— Тогда не беси меня, — сонно пробормотала Вика, утыкаясь носом в его плечо.

— Ты бесишься от всего. Даже от того, как я дышу.

— Ты громко дышишь. Как паровоз.

— Я тренер по боксу, у меня объем легких!

— Вот именно! Дыши тише!

Они заржали. Это был самый идиотский диалог после секса в истории человечества, но им было плевать. Они нашли друг друга — и это было главное.

*

Стас проснулся от звонка. Он посмотрел на часы: семь утра воскресенья.

— Слушаю, — голос был хриплым со сна.

— Белов, привет. Это папа Игоря Ковальчука. Помнишь нас? Ты оперировал Игорю перелом челюсти в прошлом году.

Стас сел в кровати и нахмурился. Ковальчук... Да, он помнил. Парень попал в драку в клубе, множественные переломы лицевых костей. Стас тогда сделал ювелирную работу, восстановил все до миллиметра.

— Конечно, помню. Что-то случилось?

— Случилось. — Голос в трубке дрожал. — Игорь связался с плохой компанией. Долги, наркотики, все такое. Мы пытались его вытащить... Не получилось. Стас, ты только не пугайся, но... он сейчас в розыске. И он знает, где ты живешь.

Стас похолодел.

— В каком смысле — знает?

— Он взломал базу клиники. Ради шутки, но взломал. Там адреса сотрудников. И он... он неадекватен. Мы думаем, что он может прийти к тебе. Ты его оперировал, он считает, что ты «испортил ему лицо» и что из-за этого у него жизнь пошла под откос. Бред, конечно, но он в это верит.

Стас молчал, переваривая информацию.

— Я уже вызвал полицию, — продолжал отец Игоря. — Но ты... будь осторожен. Он непредсказуем.

— Спасибо за предупреждение.

Стас положил трубку и долго сидел, глядя на серое ноябрьское небо за окном. Хорошее настроение после вчерашнего вечера с Софией улетучилось, уступив место холодной, липкой тревоге. В его жизни еще никогда не было ничего подобного.

Он взял телефон и написал Софии:

Стас: Доброе утро. Просто хотел сказать, что вчерашний вечер был лучшим за долгое время.

София: Доброе! Мне тоже очень понравилось. Когда повторим?

Стас подумал о сумасшедшем пациенте, который, возможно, уже ищет его адрес. Потом представил Софию — ее улыбку, ее манеру спорить о манго и лимоне. И написал:

Стас: Завтра? Я знаю одно место с отличным чаем. Очень безопасное и уютное.

София: «Безопасное»? Звучит интригующе. Договорились.

Стас отложил телефон и встал. Нужно было проверить замки. На всякий случай.

*

Макс проснулся, когда Вика еще спала. Он смотрел на нее, растрепанную, с размазанной тушью и чуть приоткрытым ртом, и чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Это было больше, чем просто «нравится». Это было как выйти из темного зала на яркий свет — немного больно, но чертовски необходимо.

Он тихо, чтобы не разбудить, взял телефон и написал Стасу:

Макс: Братан, я, кажется, влюбился. Серьезно. И это пиздец.

Стас, в этот момент проверявший замок входной двери, прочитал сообщение и впервые за утро улыбнулся.

Стас: Я тебя поздравляю. И соболезную. Держись.

Макс: Ты че такой мрачный?

Стас: Долгая история. Позже расскажу. Будь осторожен, Макс. Мир иногда подкидывает не только цветы и ромашки.

Макс: Ты о чем?

Но Стас не ответил. Он смотрел в глазок входной двери, за которой, как ему показалось на секунду, мелькнула тень. Но когда он открыл дверь, на лестничной клетке никого не было. Только эхо шагов где-то этажом ниже.

А где-то в доме, этажом ниже, хлопнула дверь лифта. Звук был самым обычным, но Стас вздрогнул, будто услышал выстрел. Невидимая тень, сорвавшаяся с привязи, уже подбиралась слишком близко.

Глава 3. Трещины, или Как все пошло под откос ровно в тот момент, когда казалось, что счастье возможно

Прошло две недели. Ноябрь окончательно сдал позиции, и в Москву вполз декабрь — пока еще бесснежный, слякотный и ветреный, но уже с гирляндами в витринах и навязчивой рекламой новогодних скидок. Шестеро наших героев встретили его в разном настроении, но с одним общим ощущением: ровная гладь их жизней пошла рябью, а у кого-то уже и трещинами.