Пафнутий моргнул. Митя вздохнул.

— Молчишь. Ну и правильно. Нечего мне советы давать. Ты все-таки тритон.

Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Может, он позвонит Илоне. Или она ему. Или они снова поругаются из-за какой-нибудь ерунды. Но сейчас все это казалось не таким уж и важным. Важно было, что Макс жив. Остальное приложится.

Ночь опустилась на Москву. Ружье на стене наконец-то отстрелялось — и теперь, когда грохот стих, наступила тишина. Хрупкая, как первый лед на лужах, но все-таки тишина. В которой можно было услышать биение сердец. Шесть сердец. Живых.

Глава 5. Реабилитация, или, как все пытались жить дальше, но получалось через раз

Первая неделя после выписки Макса вошла в историю их компании как «адская семидневка». Макс Аверин, оказавшись дома с перевязанной грудью, сломанным ребром и полным запретом на физические нагрузки, вел себя как раненый лев, которого посадили в клетку для хомячков. Он рычал, плевался, пытался тайком отжиматься (один раз попытался — и заорал так, что соседи вызвали полицию, решив, что кого-то убивают) и терроризировал всех, кто имел несчастье зайти его проведать.

— Я здоров! — орал он Вике, которая принесла ему куриный бульон. — Я тренер по боксу! Я могу пробежать марафон!

— Ты можешь пробежать только до туалета и обратно, — отрезала Вика. — И то если я тебя подстрахую.

— Я сам!

Он встал с дивана, сделал два шага, пошатнулся и рухнул обратно. Вика поймала его за секунду до того, как он своротил журнальный столик с коллекцией спортивных журналов и той самой одинокой гантелей, которую Макс почему-то хранил не на балконе, а в гостиной.

— Ну и кто был прав? — спросила она, укладывая его обратно на подушки.

— Ты, — буркнул он. — Как всегда.

— Вот именно. А теперь ешь бульон и не выпендривайся.

Она села рядом и начала кормить его с ложки. Макс, который всегда был ярым противником любой помощи, вдруг сдался. Может, потому что устал. Может, потому что после всего случившегося их отношения перешли в какую-то новую фазу — где уже не нужно было постоянно доказывать, кто сильнее. Где можно было просто быть слабым и не бояться, что тебя за это осудят.

— Вкусно, — сказал он, прожевав. — Ты сама варила?

— Нет, заказала в ресторане, — честно ответила Вика. — Я готовлю примерно как ты танцуешь балет.

— Обидно, но справедливо.

Митя появлялся у Макса через день. Он привозил продукты, лекарства и свежие сплетни из приюта. Оказалось, что в отсутствие Вики волонтер Петя решил проявить инициативу и случайно выпустил из вольера всех кошек, которые тут же передрались с собаками. Итог: разбитый аквариум, поцарапанный нос Пети и торжественный побег тритона Пафнутия, которого нашли через три часа в подсобке — он забрался в коробку с сухим кормом и выглядел абсолютно счастливым.

— Это катастрофа, — рассказывал Митя, сидя на кухне у Макса и заваривая чай. — Вика отсутствует, Петя — придурок, я один разгребаю. Я уже забыл, когда спал больше четырех часов.

— А Илона? — осторожно спросил Макс. — Ты ей звонил?

— Нет, — Митя помрачнел. — Она... Она занята.

— Чем?

— Не знаю. Жизнью. Без меня.

На самом деле Митя лукавил. Они с Илоной не то чтобы не разговаривали — они переписывались. Каждый день. Сначала это были сухие сообщения по делу: «Как Макс?», «Нормально», «Передай привет». Потом Илона стала присылать ему смешные мемы про животных — Митя отвечал фотографиями питомцев приюта в дурацких позах. Потом она как-то ночью написала: «Не спится». И он ответил: «Мне тоже». И они проговорили до трех утра — ни о чем и обо всем сразу. О том, как смешно храпит Пафнутий. О том, что Илона в детстве мечтала стать балериной, но ее не взяли из-за плоскостопия. О том, что Митя однажды оперировал хомяка с опухолью, и хомяк выжил, и теперь живет у него в кабинете, хотя Митя хомяков не любит.

Это было странно: на расстоянии они ладили гораздо лучше, чем когда жили вместе. Но Митя боялся сделать первый шаг. Боялся, что стоит им снова сойтись — и бытовуха опять все испортит.

— Ты дурак, Волков, — резюмировал Макс, выслушав эту историю. — Если тебе хорошо с ней даже в переписке, значит, это твой человек. А быт... Да кому он не мешает? Мы с Викой до сих пор орем из-за йогурта. Но я без нее не могу. И она без меня, кажется, тоже.

— Ты стал философом после ранения? — хмыкнул Митя.

— Я стал реалистом. Когда чуть не сдох, понял: жизнь одна. И тратить ее на гордость и обиды — тупо.

Митя задумался. Вечером он написал Илоне:

Митя: Я знаю, что мы решили взять паузу. Но, может, встретимся? Просто кофе. Без тритонов и без претензий. Я соскучился.

Ответ пришел через минуту:

Илона: Я тоже. Завтра в 12?

Встречу назначили в нейтральном месте — в маленькой кофейне на Арбате, куда не захаживал никто из их общих знакомых. Митя пришел на пятнадцать минут раньше, в новой рубашке и с букетом нелепых гербер (Илона как-то говорила, что розы — это скучно, а герберы похожи на разноцветные солнышки). Илона опоздала на пять минут — для нее это был рекорд пунктуальности.

— Привет, — сказала она, садясь напротив.

— Привет, — ответил он. — Ты красивая.

— Я знаю. Но все равно спасибо.

Они заказали кофе. Илона — капучино с миндальным молоком (она следила за фигурой), Митя — американо (он плевал на фигуру, у него был метаболизм как у собаки). Несколько минут молчали, не зная, с чего начать.

— Слушай, — сказал Митя наконец, — я много думал. О нас. О том, почему все пошло не так.

— И?

— И понял, что я был идиотом.

— Это хорошее начало, — улыбнулась Илона. — Продолжай.

— Я пытался втиснуть тебя в свою жизнь, не меняя в ней ничего. Думал: «Вот он я, такой классный, с собаками и тритоном, и если ты меня любишь, ты должна принять все как есть». Но это не работает. Отношения — это не про «принять как есть». Это про «давай сделаем так, чтобы нам обоим было хорошо».

Илона слушала, отставив чашку. Выражение ее лица менялось — от настороженного к заинтересованному.

— Я готов меняться, — продолжил Митя. — Не в смысле «выбросить тритона и стерилизовать квартиру». Но я готов... не знаю... купить нормальный плед, чтобы ты не зябла. И завести отдельную полку в холодильнике для твоих масок для лица. Чтобы они не мерзли рядом с пельменями. И не оставлять носки где попало. По крайней мере, стараться.

— Волков, — голос у Илоны дрогнул, — ты сейчас серьезно?

— Абсолютно. Я без тебя... никак. Я даже с Пафнутием разговаривать перестал. Ну, то есть разговариваю, но он мне больше не кажется интересным собеседником. Раньше казался, а теперь нет.

Илона засмеялась и смахнула слезу.

— Ты дурак, Волков.

— Это я уже слышал.

— Дурак, который мне нужен.

Она перегнулась через столик и поцеловала его — быстро, почти невесомо, но так, что у Мити закружилась голова. Когда она отстранилась, он выглядел как человек, который только что выиграл в лотерею.

— Мы начнем заново? — спросил он.

— Мы продолжим, — поправила Илона. — С того места, где остановились. Только в этот раз — без скандалов из-за кофе.

— Кофе будем обсуждать. У нас будет график.

— У нас будет договор. С подписями.

— И печатью приюта.

Они смеялись как дети, и официантка, проходившая мимо, улыбнулась. В этой кофейне явно только что случилось что-то хорошее.

Стас и София тем временем двигались по своей, куда более спокойной, но не менее важной траектории. После инцидента с Максом Стас стал еще более... заботливым. Нет, не навязчивым — он был слишком умен для этого. Но София замечала, что он провожает ее до дома каждый вечер, даже если это было ему совсем не по пути. Что он стал чаще писать в течение дня — просто так: «Как дела?», «Что делаешь?», «Ела ли ты?». Что он купил ей перцовый баллончик (она рассмеялась, но в сумку положила) и записал ее на курсы самообороны (она сходила на одно занятие и поняла, что лучше просто не гулять по темным переулкам).