Самым стабильным и одновременно самым тревожным было положение Стаса и Софии. Они виделись почти каждый день, и каждая встреча убеждала обоих, что произошло какое-то чудо. Им не приходилось «работать над отношениями» — все складывалось само, будто пазл, детали которого наконец-то нашли друг друга. София с удивлением обнаружила, что ее утренние мантры не раздражают Стаса, а наоборот — он просил ее напеть что-нибудь, пока варит кофе. Стас, в свою очередь, ловил себя на том, что в присутствии Софии перестает мысленно считать все «до миллиметра» и даже позволяет себе оставлять чашку в раковине на ночь. Для него это был подвиг.

Но тень сгущалась. После звонка отца Ковальчука Стас установил дома дополнительный замок и камеру на лестничной клетке. Он ничего не сказал Софии — не хотел ее пугать, да и сам до конца не верил, что угроза реальна. Мало ли, что взбредет в голову наркоману с психозом? Однако паранойя — штука прилипчивая. Стас стал замечать то подозрительную машину у подъезда, то слишком долгий взгляд прохожего. Он понимал, что это, скорее всего, игры разума, но профессиональная привычка к контролю не позволяла расслабиться.

Однажды вечером, когда София осталась у него ночевать (впервые! и это было восхитительно неловко и нежно), Стас проснулся в три часа ночи от шороха за окном. София спала, положив голову ему на плечо, и во сне выглядела такой беззащитной, что у него сжалось сердце. Он понял: если с ней что-то случится из-за него, он себе этого не простит. На следующее утро он позвонил старому знакомому из частной охраны и договорился о «консультации по безопасности». Звучало пафосно, но Стас предпочитал перебдеть.

— Ты какой-то дерганый, — заметила София за завтраком, ловко намазывая авокадо на тост. — Все в порядке?

— В полном, — соврал Стас, отпивая кофе. — Просто на работе завал. Сложный пациент.

— Врешь ты плохо, доктор, — она улыбнулась, но допрашивать не стала.

Их идиллия была практически идеальной, если бы не одно «но»: они оба чувствовали, что где-то на периферии зреет гроза, и это подспудное напряжение добавляло их отношениям странной остроты — будто они спешили насладиться друг другом, пока не грянул гром.

Митя и Илона тем временем методично добивали то, что так страстно начали. После инцидента с тритоном Пафнутием и «неправильным» кофе они взяли пресловутую паузу. Пауза продлилась ровно четыре дня. На пятый день Илона, измученная бессонницей и чувством, что ее, королеву эстетической медицины, променяли на какую-то амфибию, решила действовать. Она заявилась в приют «Верный друг» без предупреждения, с бутылкой шампанского (идиотская идея, учитывая обстановку) и твердым намерением поговорить «как взрослые люди».

Митя в этот момент обрабатывал ухо таксе, которая умудрилась подраться с собственным хвостом и проиграть. Увидев в дверях Илону в дизайнерском белом пальто и на шпильках, он чуть не выронил зажим.

— Ты с ума сошла? — спросил он вместо приветствия. — Тут антисанитария!

— Я пришла мириться! — объявила Илона и торжественно поставила шампанское на хирургический столик.

Волонтер Петя, который мыл клетку для хорьков, подавился смехом и закашлялся. Такса, пользуясь замешательством, слизала с уха остатки лекарства и чихнула Илоне прямо на пальто.

— Господи! — взвизгнула Илона, отшатываясь. — Это... это биологическая атака!

— Это такса, — вздохнул Митя. — Ее зовут Пуговка. Она просто хотела поздороваться.

— У меня пальто от Max Mara!

— А у Пуговки глисты. Но она же не жалуется на твой парфюм.

Это было началом конца их второй попытки. Разговор «как взрослые люди» быстро скатился в привычную колею взаимных претензий. Илона обвиняла Митю в том, что он живет «в свинарнике» и тащит домой всякую заразу. Митя парировал, что Илона слишком зациклена на стерильности и что у нее «аллергия на реальную жизнь». Он напомнил ей про тритона. Она напомнила ему про кофе с корицей. Он сказал, что устал оправдываться за свою профессию. Она сказала, что он просто не умеет быть в отношениях.

— Знаешь что, Ларина, — сказал Митя устало, снимая перчатки. — Ты прекрасная женщина. Серьезно. Но мы, видимо, с разных планет. Ты хочешь, чтобы все было стерильно, идеально и по расписанию. А у меня тут бардак, вечно лающие собаки и мокрый след от тритона на столешнице. И это моя жизнь. Я не могу ее перестерилизовать.

— Я не прошу перестерилизовывать! Я прошу хотя бы вытирать ноги! — в глазах Илоны блестели слезы. — И убирать этого чертового тритона подальше, когда я прихожу.

— Он живое существо, Илон. Ты для меня тоже сначала была живым существом, а не ходячим рассадником бактерий.

Повисла пауза. Пуговка тихо пукнула. Илона взяла шампанское (которое так и не открыли) и пошла к выходу.

— Это конец? — спросил Митя ей вслед.

— Это жизнь, — бросила Илона через плечо. — Немытая и без масок. Прощай, Волков.

Дверь хлопнула. Митя стоял посреди операционной, глядя на пятно от таксы на столе, и думал, что только что потерял, возможно, лучшую женщину в своей жизни. И самое паршивое — он не был уверен, что это можно исправить. Или нужно.

Вечером того же дня он позвонил Стасу и Максу и буркнул в трубку:

— Все. Расстались. Окончательно.

— Приезжай, — коротко ответил Стас. — У меня есть виски.

Макс же отреагировал в своем стиле. Он как раз был у Вики (они опять мирились после очередной ссоры, на этот раз из-за того, что Макс съел последний йогурт, который Вика берегла для смузи), и, узнав о разрыве, громогласно объявил:

— Так! Собираемся все вместе. Бар, сегодня, в восемь. Будем топить горе Митяя в алкоголе. Это наш святой долг.

— Мы только что хотели провести тихий вечер, — попыталась возразить Вика, поправляя халат.

— Тихий вечер отменяется! Друг в беде! — Макс уже набирал сообщение в общий чат.

Макс:Так, народ. Сбор сегодня в восемь в «Синем коте». У Мити ЧП. Будем лечить алкоголем.

София:Мы со Стасом будем.

Стас:Я готов быть жилеткой, психологом и даже барменом — лишь бы София сидела рядом.

Митя:Можно без жилеток? Я просто выпить хочу.

Так они все снова собрались в «Синем коте». Тот же бар, та же бордовая безвкусица на стенах, даже бармен, кажется, был тот же самый — он узнал компанию и радостно закивал, предвкушая хорошую выручку.

Митя пришел первым и уже сидел над бокалом пива с таким лицом, будто хоронил любимого хомяка. Илона демонстративно отсутствовала — она написала Софии, что «не готова видеть этого предателя» и что хочет побыть одна, осталась дома, заедая стресс эклерами и жалуясь в телефон подругам.

— Ну, рассказывай, — сказал Стас, усаживаясь рядом.

— А чего рассказывать? — Митя горько усмехнулся. — Мы разные. Она — космос, я — навоз. Она хочет стерильности, я работаю с глистами. Она не может смириться с моим образом жизни. Я не могу превратить квартиру в операционную. Все.

— Чувак, ты драматизируешь, — хлопнул его по плечу Макс. — Все бабы странные. Вот моя, например, орет на меня за то, что я съел йогурт. Йогурт! Это кисломолочный продукт! Ради него она была готова меня убить!

— Во-первых, я не «твоя», — раздался ледяной голос Вики, которая как раз подошла к столику вместе с Софией. — Во-вторых, это был не просто йогурт. Это был органический йогурт с киноа и черникой, который я заказывала в специальном магазине. Ты сожрал его в три утра, даже не спросив!

— Я был голодный!

— Ты всегда голодный! Ты ходячий желудок!

— О, началось, — пробормотала София, усаживаясь рядом со Стасом. — У них это называется «прелюдия».

Стас взял ее за руку под столом и тихо спросил:

— Как думаешь, мы тоже когда-нибудь будем так орать друг на друга из-за йогурта?

— Если ты когда-нибудь съешь мой йогурт, — загадочно улыбнулась София, — орать буду не я. Орать будешь ты, потому что я добавлю тебе в еду спирулину. А ты ее ненавидишь.

— Я не ненавижу спирулину. Я просто считаю, что это корм для рыб.

— О боже, — закатил глаза Митя. — Вы даже ссоритесь мило. Прекратите, меня сейчас стошнит от умиления.