Внезапно в бесконечном коридоре башни раздались шаги. Они были неровными, тяжелыми, сопровождаемыми звоном бьющегося стекла и приглушенными проклятиями. Лириэль не обернулась. Она знала эту поступь, знала этот ритм дыхания, хотя сейчас он был сбит и замусорен ядом.

Валериус ворвался в ее камеру, едва не выломав дубовую дверь с петель. Он все еще был в своем парадном мундире, но тот был расстегнут на груди, запачкан вином и багровыми пятнами крови из порезанной ладони. Его лицо, обычно безупречное и спокойное, как у античного бога, сейчас было искажено гримасой яростного, почти безумного отчаяния. В его некогда золотой ауре больше не осталось чистоты, только мутный, грязный багрянец и серые сполохи магического истощения. Он выглядел как человек, который сжег свой дом, чтобы согреться, и теперь осознал, что остался на пепелище.

Он остановился посреди комнаты, тяжело и прерывисто дыша. В правой руке он сжимал за горлышко полупустую бутылку коллекционного эликсира, который адепты использовали, чтобы притупить чувства после кровавых сражений.

— Ты... - выплюнул он, и его голос сорвался на хрип, полный ненависти к самому себе. — Ты сидишь здесь так спокойно. Словно ничего не произошло. Словно ты не разрушила мою жизнь всего за одну неделю. После всего! После того, как я выставил себя последним дураком перед советом, перед отцом Вивиан, перед всем миром, и все ради тебя!

Лириэль медленно, с достоинством истинной королевы теней, повернула голову. Ее взгляд был глубоким, непостижимым и холодным, как дно океана, куда никогда не проникает солнечный свет.

— Выставил себя дураком? — повторила она его слова тихим, ровным голосом, в котором не было ни капли обиды, только бесконечная усталость. — Ты ошибаешься, Валериус. Ты не из-за меня стал дураком. Ты просто сделал выбор, который был для тебя естественным. Ты выбрал то, что было проще, понятнее и безопаснее для твоей драгоценной репутации. Ты выбрал маску вместо лица.

Валериус рассмеялся, это был резкий, издевательский, захлебывающийся смех, который ударил по каменным стенам камеры, как стальной град. Он сделал большой, жадный глоток из бутылки и с размаху швырнул ее в стену рядом с Лириэль. Стекло разлетелось на тысячи сверкающих осколков, один из которых, острый как бритва, оцарапал ее бледную щеку. Тонкая струйка крови потекла по ее коже, но Лириэль даже не вздрогнула, не отвела взгляда.

— Выбор? Ты смеешь говорить мне о выборе?! * он подошел к ней вплотную, почти касаясь ее лица своим. От него пахло дорогим алкоголем, горькой магией и сожженными мостами. — У меня не было выбора! Ты молчала, Лириэль! Ты стояла там, в этом зале, как проклятое каменное изваяние, пока инквизиция перетряхивала твое грязное прошлое! Ты даже не попыталась прошептать мне, что ты не воровка! Знаешь, что сказала мне Вивиан, когда мы танцевали? Она сказала, что видела, как ты смеялась над моей наивностью. Что ты рассказывала своим дружкам в пустошах, как легко обвести вокруг пальца золотого мальчика, если просто состроить печальные глаза и вовремя промолчать!

Лириэль смотрела на него, и в ее сознании возник образ зеркала, которое они когда-то держали вдвоем. Когда-то она видела в нем отражение своей надежды на то, что свет может принять тень. Теперь зеркало было разбито вдребезги, и в каждом его осколке, валяющемся на грязном полу, она видела лишь искаженную, уродливую версию того, что когда-то казалось ей любовью.

— И ты ей поверил, — констатировала она факты без тени эмоций. — Ты поверил словам женщины, которая ненавидит меня, вместо того, чтобы поверить тишине человека, который... который доверил тебе свою жизнь.

— А кому мне было верить?! — Валериус сорвался на крик, он схватил ее за плечи и сильно встряхнул, его пальцы впились в ее плоть, оставляя синяки. — Ты не дала мне ничего, кроме загадок, недомолвок и этой проклятой тишины! А Вивиан... она понятна! Она дала мне определенность, опору, верность, которой у тебя никогда не было и быть не могло! Она часть моего мира, а ты чужеродное тело, которое мой организм наконец-то отторг!

Он снова рассмеялся, и в этом смехе было столько концентрированного яда, что Лириэль почувствовала, как ее контракт отзывается сочувствующей, почти торжествующей вибрацией. Тьма внутри нее радовалась, видя, как рушится ее привязанность к свету.

— Знаешь, что самое забавное, Лириэль? — он наклонился к самому ее уху, обжигая кожу своим неровным дыханием. Его шепот был подобен шипению гадюки. — Я действительно, по-настоящему думал, что люблю тебя. Я, идиот, верил, что ты та самая, которая сделает меня не просто магом, а кем-то большим. Но сегодня на балу, глядя на твое серое, убогое платье, на твое жалкое лицо воровки... я вдруг прозрел. Ты всего лишь ошибка в моих расчетах. Мимолетное, постыдное увлечение чистого мага грязью подворотни. Я смеялся вместе с Вивиан над тем, как я мог всерьез обсуждать с тобой сияние душ. Какое сияние может быть у пустого места? У девушки без магии? Ты просто дыра в пространстве, ничто, обернутое в серую ткань.

Эти слова должны были стать для нее смертным приговором. Они должны были выжечь в ней все живое. Но Лириэль, к своему собственному удивлению, вдруг почувствовала странную, почти пугающую легкость. Разбитое зеркало ее ожиданий окончательно превратилось в пыль, которую не собрать обратно. Последняя цепь, державшая ее в рабстве у иллюзий этого мира, лопнула с оглушительным звоном.

— Ты лжешь, Валериус, — тихо и отчетливо произнесла она, и ее голос обладал такой силой, что он мгновенно замолчал, пораженный ее спокойствием. — Ты пришел сюда и кричишь не на меня. Ты кричишь на зеркало. Ты смеешься не над моей грязью, ты отчаянно пытаешься заглушить смех собственной трусости. Тебе до смерти страшно признать, что ты встретил в этой жизни нечто, чего не можешь понять, измерить или подчинить своей воле. Тебе страшно, что твой хваленый свет, это лишь тонкая позолота на абсолютной, ледяной пустоте твоего сердца.

— Замолчи! Закрой свой рот! — он замахнулся, его лицо покраснело от гнева, словно он хотел ударить ее, чтобы заставить замолчать правду, но его рука замерла в воздухе, встретившись с ее взглядом.

Лириэль медленно встала со своего места. В эту секунду она перестала быть серой мышкой, изгоем или жертвой интриг. Ее рост казался выше, ее плечи расправились, а само присутствие в комнате стало подавляющим. Она подошла к нему вплотную, так что их ауры столкнулись в невидимой битве. Его багровая, хаотичная ярость разбивалась о ее ледяную, непоколебимую фиолетовую бездну.

— Ты пришел сюда, чтобы окончательно растоптать меня, чтобы убедить самого себя в том, что ты поступил правильно, — продолжала она, заглядывая ему прямо в самую глубину зрачков, туда, где прятался его испуганный маленький мальчик. — Но ты видишь правду. Она здесь, в этой комнате. Она в твоей окровавленной руке, которую ты порезал хрусталем. Она в твоем разбитом кубке. Ты предал не меня, Валериус. Я всего лишь тень. Ты предал то единственное живое и настоящее, что когда-либо просыпалось в твоей душе. И этот смех, о котором ты говоришь... он действительно будет звучать. Но он будет звучать в твоей голове до самого конца, напоминая о том дне, когда ты променял вечность на одобрение толпы.

Валериус отшатнулся от нее, словно от удара током. Его лицо побледнело до синевы, он смотрел на нее с нарастающим ужасом, будто впервые в жизни увидел истинное обличье чудовища, которое все это время пряталось под маской смиренной овечки.

— Кто ты такая на самом деле? — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты не можешь быть без магии... Магия не может так молчать. Что ты такое скрываешь, Лириэль? Какого демона ты притащила в нашу академию?

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — ответила она, и в ее голосе послышался звон холодного металла. — Завтра на рассвете состоится суд. Твоя Вивиан получит свой окончательный триумф. Ты получишь свою идеальную партию и благословение инквизиции. А я... я наконец-то стану свободной от твоего удушающего света. Свободной от необходимости притворяться той, кем я никогда не была.