— Морвок может вернуться раньше.

— Тогда я снова брошу в него корзинку. — Она подняла на него глаза. — А вы будете сидеть и выздоравливать.

Вечер опустился на замок мягко, почти ласково — словно природа извинялась за ужасы дня. Закат окрасил небо в розовый и золотой, и впервые за много часов Ванесса увидела настоящие цвета, не искажённые тьмой. Она стояла у окна в своей гостиной и смотрела, как солнце садится за горы.

Дамиан сидел в кресле у камина. Он переоделся в свежую рубашку, и бинты под ней были почти незаметны. Грета, свернувшись в своём кресле, тихо посапывала — она заснула впервые за сутки, измученная патрулированием. Поль сидел на подоконнике и чистил перья — его обычное занятие, но сегодня он делал это особенно тщательно, словно хотел избавиться от каждого следа тьмы.

— Как нога? — спросила Ванесса, не оборачиваясь.

— Лучше. Бальзам помог.

— А бок?

— Тоже. — Он помолчал. — Вы хорошо перевязываете.

— Дядюшка Берт учил. У него в трактире постоянно кто-то дрался. Пьяные гномы — это страшнее, чем тёмные маги. По крайней мере, в плане переломов.

Дамиан хмыкнул.

— Я никогда не дрался с пьяными гномами.

— Многое потеряли. Это... ценный опыт.

Она отошла от окна и села в кресло напротив него. Между ними потрескивал огонь, отбрасывая золотые отсветы на стены. Герань на подоконнике зеленела свежими листьями.

— Вы спасли мне жизнь, — произнёс Дамиан.

Ванесса покачала головой.

— Я бросила корзинку. Это не спасение жизни.

— Вы бросили корзинку в культиста, который собирался ударить меня в спину. Если бы не вы — он бы ударил. И я бы... — он запнулся. — Я бы не стоял здесь сейчас.

— Вы бы увернулись.

— Возможно. А возможно — нет. — Он посмотрел на неё. — Я не хочу гадать. Я знаю только, что вы были там, на стене. Хотя я запретил. И вы спасли меня.

Ванесса молчала. Она не считала себя героиней. Она просто... была собой.

— Я не могла сидеть в подвале, — сказала она наконец. — Не когда вы там, наверху, сражались. Не когда тьма давила на окна, а каждый удар мог... — она запнулась. — Я не могла.

— Я знаю. — Он протянул руку и взял её ладонь. — Именно поэтому вы — единственная в своём роде.

— Вы тоже, — ответила она. — Единственный верховный инквизитор, который ест овсяное печенье на допросах.

Они замолчали. Поль, закончив чистить перья, каркнул что-то неразборчивое и улетел в ночь — вероятно, проверять, не осталось ли блестящих вещей на поле боя.

— Я видел вас там, на стене, — произнёс Дамиан после долгой паузы. — Когда я обернулся и увидел вас — с этой корзинкой, с этим упрямым лицом, — я подумал: «Она пришла, не послушалась. Она никогда не слушается». И я... — он запнулся.

— Разозлились?

— Нет. — Он посмотрел ей в глаза. — Я почувствовал... покой.

— Покой? В бою?

— Да. — Он сжал её ладонь. — Я двадцать лет сражался один. Двадцать лет я выходил на стены, зная, что за моей спиной — никого. Что если я упаду, меня некому будет поднять. Что если я погибну, никто не заметит. Кроме, может быть, Эдгара. И то — он бы просто подал суп в пустую столовую.

— Дамиан...

— А теперь, — перебил он, — за моей спиной были вы, и я понял: я больше не один.

Ванесса почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она сдерживала их весь день — когда перевязывала раненых, когда бежала на стену, когда бросала корзинку, когда промывала его рану. Но сейчас — сейчас они прорвались.

— Вы не один, — прошептала она. — Уже нет. И никогда не будете.

Он встал — медленно, осторожно, — и пересёк расстояние между их креслами. Опустился на колени рядом с ней и взял её лицо в ладони.

— Ванесса Мортегар, — произнёс он, — вы — лучшее, что случилось со мной за сорок лет. Вы — моё стихийное бедствие. Моя королева безнадёжных. Моя жена. — Он помолчал. — И я люблю вас. Больше, чем умею сказать. Больше, чем заслуживаю. Больше, чем...

Она не дала ему договорить. Она подалась вперёд и поцеловала его — мягко, нежно. Он ответил — и в этом поцелуе не было страсти. Была только благодарность и любовь.

— Завтра нужно будет восстановить стену, — сказал он. — Пролом на северной стороне. Проверить ворота и успокоить драконов — они до сих пор не до конца уснули.

— Я займусь ранеными, — ответила Ванесса. — И, возможно, свяжу чехол на вашу ногу. Чтобы быстрее заживала.

— Розовый?

— Разумеется.

Они замолчали. Огонь догорал. Грета во сне перевернулась на другой бок и пробормотала что-то про «кофе» и «кастрюли».

Ванесса смотрела на мужа — уставшего, раненого, но живого. На его лицо, освещённое огнём. На его руку, сжимавшую её ладонь. На его грудь, поднимавшуюся и опускавшуюся в ровном дыхании.

И она думала: вот оно. Счастье. Не такое, как в книгах. Не безоблачное, и совсем не лёгкое, а выстраданное, заработанное. Счастье, которое нужно было защищать — с упрямством и любовью.

И она была готова защищать его. Всегда.

«Дорогой дневник. Мы пережили осаду. Замок повреждён, но устоял. Дамиан ранен — он скрывал это, но я перевязала его. Он позволил мне. Он сказал: "Никто не перевязывал меня раньше". А потом, ночью, у камина, он сказал: "Я больше не один". И я заплакала. Впервые за всё время — по-настоящему. Не от страха. От любви. Он назвал меня "лучшим, что случилось с ним за сорок лет". С бинтами, слезами и непобеждённым счастьем, Ванесса Мортегар, которая наконец поняла: она дома».

Всё началось с бумаги.

Спустя неделю после осады Дамиан вошёл в приёмную «Последнего шанса» (которую Ванесса с упоением отмывала от каменной крошки) и положил на её стол документ. Это был тот самый пергамент, выданный имперским регистратором месяц назад.

Ванесса отложила тряпку и посмотрела на мужа.

— Вы принесли наше свидетельство о браке? — спросила она. — Хотите освежить в памяти статью сто пятьдесят шесть?

— Я хочу, чтобы вы посмотрели на него внимательно, — ответил Дамиан. Он стоял, скрестив руки на груди, и выглядел на редкость недовольным.

Ванесса склонилась над пергаментом. Кляксы, дрожащий почерк, и, конечно же, красная восковая печать Имперской Канцелярии, шлёпнутая строгим гербом вниз.

— Ну да, печать вверх ногами, — пожала она плечами. — Мы это обсуждали. Регистратор так трясся, что мог вообще поставить её себе на лоб. Спасибо, что хоть на бумагу попал.

— Это не документ, — отчеканил Дамиан. — Это похоже на записку с требованием выкупа.

— Технически, так оно и было. Выкупом была моя свобода от каменоломен.

Дамиан поморщился, как от зубной боли. Он обогнул стол, взял пергамент и... бросил его в камин, где горел огонь.

Ванесса ахнула, бросившись вперёд, но бумага уже вспыхнула ярким пламенем, почернела и рассыпалась пеплом.

— Вы что наделали?! — выкрикнула она. — Это был наш единственный документ! Мы теперь кто, сожители?!

— Мы муж и жена, — спокойно ответил Дамиан, перехватывая её руку и переплетая свои пальцы с её. — Но этот брак, заключённый наспех, с принуждением и трясущимся чиновником... это неправильно. Не для вас.

— Дамиан, вы меня пугаете. К чему вы клоните?

— Я хочу настоящую церемонию, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — С гостями, цветами и клятвами.

Повисла абсолютная тишина. Грета, дремавшая в углу, распахнула жёлтые глаза.

— Вы? — Ванесса недоверчиво потрогала его лоб свободной рукой. Холодный, жара нет. — Хотите свадьбу? С гостями? Вы, верховный инквизитор, человек, который угрожает людям дыбой за громкий стук в дверь?

— Я хочу, чтобы всё было по-настоящему. Вы заслужили, Ванесса. Заслужили идти не под конвоем, а под музыку. — Он чуть приподнял уголки губ. — И я, кажется, тоже этого хочу.

— Вы серьёзно, — прошептала она, чувствуя, как внутри расцветает что-то невозможно тёплое.

— Абсолютно.

Если Ванесса думала, что осада культа была хаосом, то подготовка к свадьбе в замке Мортегар побила все рекорды безумия.